Альтер⁠⁠

ЧАСТЬ I. Десять лет назад

Предыдущие главы читать здесь:

@ZoyaKandik

Глава 7.2

- 4 –

В семнадцать лет Паола Сильвердоса, никакая тогда еще не Петра и уж тем более не сестра Петра, считала себя самым счастливым человеком на всем белом свете. Дом - полная чаша, любимый и любящий муж, золотоволосая красавица-дочка – что еще нужно женщине для счастья? Если только сын? А лучше – двое. А еще лучше - двое сыновей и двое дочерей.

Карлус Сильвердоса мечтал о большой семье, и Паола твердо намеревалась воплотить мечту мужа в жизнь.

В тот день, когда рухнуло небо, они возвращались с большой ярмарки в Соррейно. Маленькой Соне исполнилось полтора года, она была крепкой, здоровой девочкой, и Паола без колебаний взяла ее с собой. Дорога была знакомой, погода – хорошей, и маленькое путешествие обещало быть очень приятным. А многочисленные попутчики создавали ощущение безопасности. В самом деле, кому придет в голову грабить большой обоз? Пусть у мужиков нет мушкетов, зато есть кулаки, дубины и топоры на длинных ручках. Да и саблей кое-кто владеет неплохо, так что лихим разбойничкам не поздоровится. Так рассуждала Паола, покачиваясь на телеге и улыбаясь мужу.

Она ошиблась.

На ночевку они остановились, не дойдя каких-то десяти миль до родного города. Выставить дозорных или хотя бы составить телеги в круг никто и не подумал – близость города сделала людей беспечными. Ведь они уже почти дома, что может случиться в родных стенах? Поужинав, все завалились спать.

На них напали перед рассветом – когда сон самый сладкий, самый глубокий. Ревущая, воющая, свистящая орда налетела со всех сторон, лавина ножей и сабель обрушилась на беззащитных, ничего не понимающих спросонья людей, и отчаянный многоголосый вой боли и страха взлетел до небес. Кто-то из счастливчиков не проснулся, поэтому умер молча.

Карлус проснулся. Он даже успел вскочить на ноги и схватиться за топор. А больше ничего не успел – упал, зажимая руками перерезанное горло.

Паолу сдернули с телеги, грубо швырнули на землю. Огромная туша навалилась сверху, подмяла, дыша в лицо перегаром и гнилыми зубами, рыча и разрывая одежду. Задыхаясь под насильником, оглохнув от ужасных криков, Паола изо всех сил тянула шею, пытаясь разглядеть в беснующейся толпе золотоволосую головку. Что-то горело, трещало, чадило; метались обезумевшие от страха и крови люди, метались лохматые тени, визжали стреноженные кони, пытаясь разорвать сковывающие их путы, и Паола молилась только об одном – чтобы дочка оставалась в телеге. Иначе – смерть. Иначе – затопчут.

Наверное, она потеряла сознание, потому что…

… Это ад, это настоящий ад! Ревет огонь, ревут люди, небо рушится на землю, как насильник на жертву. И – Соня, в окружении бушующего пламени. Смотрит на мать, и в серых, не по-детски серьезных глазах, чудится упрек. Паола рвется к дочери – уберечь! спасти хотя бы ценою собственной жизни! Но не может пошевелиться. А потом огненный шквал накрывает девочку с головой…

Реальность вернулась резко и неожиданно, как пощечина. И Паола увидела, как дьявол с горящими глазами запускает когтистую лапу в телегу, выдергивает из ненадежного убежища крошечную девочку, некоторое время смотрит на нее, держа за длинные золотые волосы, а потом с громовым хохотом швыряет в огонь.

Паола не поняла, что кричит, просто в горло вдруг вонзился раскаленный шершавый кол. Что-то влажно хрустнуло, рот наполнился горячей соленой кровью. Насильник заревел и отшатнулся, схватившись рукой за окровавленное лицо. Перед глазами молодой женщины вспыхнула багряная молния, и холодный укол стали, проникший в сердце, Паола приняла с благодарностью.

Умирая, она жалела только об одном – что господь лишил ее своей милости, и она не ослепла.

***

Она выжила чудом – наверное, ее альтера была в самом расцвете сил. И, очнувшись в монастыре, ничего не почувствовала: ни радости от того, что жива, ни отчаяния от того, что она жива, а ее родные – нет. В том огне сгорела не дочь, в том огне сгорела душа Паолы, доброй веселой девушки, ни кому на свете не сделавшей зла.

- Петра («Камень»), - шептались монахини у нее за спиной и украдкой крестились.

Да она и была камнем – мертвым, бесчувственным, равнодушным.

- Я не могу ее вылечить, - сказал корабельный врач. – Травмирующий момент стал доминантой и проник в глубокие слои сознания. Если удалить все связи… - он покачал головой. – Боюсь, от личности пациентки мало что останется. Но я могу попробовать выделить и закапсулировать злокачественное воспоминание. Оно будет существовать отдельно от личности. Девочка будет помнить все, но так, как будто ей рассказали, понимаете? Ничего не гарантирую, у меня же все таки не клиника, у меня обычный полевой лазарет… но если все получится, чувства к ней вернутся. Боль – тоже, будьте готовы к этому.

У него получилось, и мертвый камень по имени Паола Сильвердоса стал монахиней Петрой, живой и страдающей. В мир она больше не вернулась.

- Что со мной было… тогда? – спросила она, когда боль, облюбовав себе уголок в душе, свернулась там клубочком, и начала обволакивать себя новыми впечатлениями, подобно тому, как моллюск обволакивает перламутром раздражающую песчинку. – Что я видела?

- Ты вспомнила свой вещий сон, - ответила игуменья Фидора. – Свой прямой вещий сон. Сначала забыла, а потом вспомнила. Так бывает, когда сон вот-вот должен сбыться. Обычно это происходит не так…ярко, и люди называют это предчувствием. Ты же вспомнила все.

- 5 –

Сидя за туалетным столиком, герцог Лимийский любовался своим маникюром. Великолепно! Восхитительно! Просто не к чему придраться! Новый ногтярь превыше всяческих похвал. Пожалуй, стоит взять его на службу. Ни к чему такому мастеру пропадать в общественной цирюльне.

У герцога, знающего толк в красоте, был особый нюх на таких людей. Он тщательно следил за своей внешностью и гордился тем, что выглядит моложе своих двадцати семи лет.

С самого детства ногти были проклятием графа Бурже, будущего герцога Лимийского – тусклые, тонкие, они слоились и ломались при малейшем усилии, доводя юного Этуана до слез. Ему хотелось быть красивым, но какая может быть красота с такими ужасными лапищами? Смотреть же противно!

Мать полагала, что Этуан грызет ногти и бранила сына за дурную привычку. Отец же на такие пустяки не обращал внимания, он был глубоко убежден, что для воина краса ногтей – не самое главное в жизни.

- Коли есть деньги и титул, бабы тебя любого полюбят, хоть кривого, хоть хромого, хоть горбатого! – ухмылялся герцог Лимийский и отсылал сына в войска – пусть нюхнет пороху, наследничек. Пора ему уже становиться мужчиной!

Мать Этуан презирал, отца боялся и ненавидел, и был искренне рад, когда оба умерли. Став сиротой в тринадцать лет, он опьянел от свободы. И наверняка бы натворил глупостей, если бы не Жюль Ристайл – красивый как бог, с безупречными манерами и с отменным вкусом, молодой граф взял под свое покровительство угрюмого неуклюжего подростка. И первым делом, безошибочно нащупав болевую точку своего подопечного, пригласил к нему опытного ногтяря.

- Красивые ногти, ваше высочество, это настоящее искусство. И, как всякое искусство, доступно не каждому. Большинство думает иначе, остричь и отполировать ногтевую пластину – вот их предел. А кожа рук? А кутикула? Заусенцы, в конце концов? Об этом они даже не думают! Ну и каков результат? Убожество, право слово, убожество! Нет, мой благородный друг, это не для нас. Мы с вами не унизимся до подобного. Мы воспользуемся услугами мастера. Поверьте моему слову – он творит настоящие чудеса!

.С откровенной завистью глядя на безупречный маникюр Жюля, юный герцог верил и соглашался. Прибывший ногтярь только цокнул языком от огорчения, но ни слова не произнес, а коршуном пал на руки своего молодого повелителя, загрубевшие от арбалетной тетивы.

Ванночки, ранозаживляющие мази, душистые масла; щипчики, пилочки, янтарные палочки; в заключение – три слоя лака разных оттенков. Не веря своим глазам,

Этуан с восторгом разглядывал свои руки – первый раз в жизни они выглядели прилично! Не безупречно, нет, но весьма и весьма достойно! С такими руками не стыдно было показаться в обществе!

Затем настал черед притираний и целебных отваров – юный герцог страдал от подростковых прыщей. Затем всего остального. Изящные наряды вместо простой добротной одежды. Танцы и благородное искусство фехтования вместо опостылевшей стрельбы из арбалета. Зрелищный конкур и выездка вместо многодневных изнурительных конных походов. Декламация и пение вместо молитв.

Привычный уклад жизни круто изменился, и герцог Лимийский был счастлив. За какой-то год от неотесанного косноязычного мальчишки не осталось и следа; его место занял изящный, уверенный в себе юноша – настоящий повелитель Лимии!

Старик-регент был очень недоволен, он полагал, что наследнику стоит побольше внимания уделять государственным делам и поменьше бабской чепухе, но Этуан не обращал внимания на брюзжание старика. Пусть брюзжит, недолго уже осталось!

Свое четырнадцатый день рождения герцог отметил с большим размахом. По совету все того же Жюля, он устроил что-то вроде соревнований: танцы, декламация, фехтование и выездка. В соревновании участвовали заранее приглашенные отпрыски дворянских семей, которым на тот момент уже исполнилось или вот-вот исполнится четырнадцать лет. Этуан намеревался затмить их всех, и ему это удалось – он был великолепен во всем! Праздник удался на славу!

Дамы восхищенно рукоплескали, посрамленные соперники желчно завидовали, а отцы семейств приглядывались к будущему жениху и мысленно прикидывали свои шансы стать зятем герцога Лимийского.

А слухи… Ну что – слухи? Пустая болтовня, она ничего не стоит. Титул и деньги, вот что важно.

Мнение будущих невест, разумеется, никто в расчет не брал.

***

- Милый, ты слышал новость?

Жюль ворвался в покои герцога и бросился на широкую низкую кушетку, разметав по шелковым подушкам черное пламя кудрей, ожег влажным горячим взглядом. Совсем еще юный, почти подросток, он был чудо как хорош: длиннющие ресницы, персиковые щеки, чувственные, слегка припухлые губы. А бархатная кожа? А тонкая талия? Длинные ноги и умопомрачительные ягодицы?

Герцог почувствовал, как в паху наливается сладкой тяжестью.

- Нет, ты слышал?

Это был совсем другой Жюль, третий по счету. Герцог не затруднялся запоминать имена своих любовников. Жюль – и точка. Не имя – должность. Так проще. И сразу расставляет все по своим местам.

- Ну, что еще случилось?

- Нет, ты правда не слышал? Потрясающая новость! Все только об этом и говорят!

Нынешний Жюль имел только один, но весьма существенный недостаток - он был болтлив. И никогда не мог перейти сразу к делу, вываливая на слушателя массу ненужных подробностей. Одно время герцог всерьез подумывал о том, чтобы отрезать болтуну язык, но вынужден был отказаться от этой соблазнительной мысли – ведь заодно пришлось бы лишиться немалой части удовольствий. Что этот чертенок выделывает своим язычком! Святой не устоит!

- … ошибся! Сам дон Тинкоса, представляешь? Облажался, как последний дурак! Должно быть, стареет. Жалко, что мальчишка вовремя заметил ошибку и указал на нее. А то была бы потеха! – И Жюль звонко рассмеялся, запрокинув голову. На точеной шее билась синяя жилка.

- Что за мальчишка?

Герцог встал и принялся медленно расстегивать камзол.

- Да внук же. Этот, как его… Алехаро, что ли… Там в гороскопе Тинкоса какие-то страшные ужасы напророчил, а мальчишка…

- Чей гороскоп?

Шитый золотом камзол полетел в угол. Следом за ним – тончайшая батистовая рубаха.

Жюль обиженно надул губы.

- Ты меня не слушаешь, Этуанчик! Я говорю, говорю, а ты… Щенка этого гороскоп. Наследничка урмавивского. То ли сдохнуть он должен, то ли еще чего… Я не знаю. Просто люди говорят…

Не того я спрашиваю, подумал герцог. И не о том. Он же просто Жюль. Мой маленький, сладенький, глуповатый Жюль. Что с него взять?

- Что ты сегодня предпочитаешь, малыш? Плетки? Кандалы? А, может, цепи? В цепях я тебя еще не пробовал.

Жюль слабо ахнул и умоляюще протянул руки.

- Нет, - прошептал он. – О, нет… пожалуйста…

***

… Жюль спал, уткнувшись лицом в сгиб локтя. На круглых ягодицах вспухли свежие рубцы, и мальчишка едва заметно вздрагивал во сне. Поднявшись с разоренного ложа, герцог накинул на голое тело халат, взял колокольчик и позвонил. Одеться или хотя бы запахнуться он даже не подумал. Еще чего! Звук колокольчика не успел еще стихнуть, как появился слуга и молча склонился в поклоне, ожидая приказаний.

- Клемента мне. Быстро!

Слуга исчез, как и не бывало, только метнулись вслед ему огоньки свечей. В этом дворце все знали цену нерасторопности. Минут через десять послышались торопливые шаги – кто-то почти бегом приближался к покоям герцога. Постоял, пытаясь выровнять сбитое дыхание, толкнул дверь.

- Ваше сиятельство!

Герцог Лимийский окинул вошедшего надменным взглядом. Камзол застегнут криво, воротничок рубахи помялся. Небось, спал, не раздеваясь.

- Почему мне не доложили? Почему я должен обо всем узнавать сам? Давно плетей не получал? Соскучился?

Клемент Барбаса, личный астролог герцога, сразу понял, о чем речь.

- Я собираю сведения, ваше высочество! Мальчишка… Алехаро Тинкоса… болтлив, но глуп. Он сам толком не понимает, что же увидел на самом деле, просто хвастается на каждом углу, что заткнул за пояс своего …э-э… деда.

Своего великого деда, хотел сказать Барбаса, но вовремя прикусил язык – злопамятный герцог Лимийский так и не смог простить дона Тинкоса, когда тот отказался от высокой чести стать придворным астрологом. Занявший его место

Барбаса очень хорошо понимал коллегу. Теперь – понимал.

Каждый день жить, как на пороховой бочке, быть в полной готовности услужить в любое время дня и ночи… Какие нервы выдержат такое?! Какая семья? Марьяма как-то в сердцах брякнула, что любимый супруг предпочел герцога жене… потом извинялась – пошутила, мол. Но с тех пор в глазах ее поселилось подозрение.

- Умоляю, мессир, наберитесь терпения. Пройдет совсем немного времени, и я узнаю все и в подробностях. Пока же имею честь доложить следующее…

Герцог внимательно слушал астролога. Душа его пела.

Значит, граф Урмавива лишится прямого наследника? Да еще в скором времени? Отличная новость! Замечательная новость, просто превосходная! Правда, остается еще племянник…

Герцог усмехнулся - слабая фигура, неудачник, о такого даже руки марать не хочется. Достаточно распустить слух, что Кай Ноланди не является сыном барона, что мать его, распутная шлюха, нагуляла ребенка от смазливого конюха. Конюхи, они такие, они могут…

Люди поверят. Люди всегда охотно верят всяким гадостям. Опозоренный щенок не сможет претендовать на имущество рода Урмавива, титул я ему, разумеется, не подтвержу…

И карский мрамор будет моим!

- 6 –

Далеко от герцогского дворца, дон Тинкоса, запершись у себя в кабинете, склонился над разложенными бумагами. Он трудился над гороскопом виконта.

А гороскоп альтера, позабытый за ненадобностью, лежал в запертом ящике комода. Он терпеливо ждал своего часа.

Он знал, что дождется.