Альтер⁠⁠

Часть I. Десять лет назад

Глава 1.

-1-

В эту ночь граф Урмавива, прозванный врагами Карой Божьей, не спал. Сжимая и разжимая кулаки, он мерил широкими шагами фамильную оружейную комнату, время от времени касаясь оружия рукой, словно ища у него поддержки. Каждый предмет здесь имел свою историю, связанную с историей древнего рода Урмавива.

Вот прадедов эспадон, страшно иззубренный: с ним неистовый Варда Урмавива взламывал строй тяжелой панцирной пехоты, пробиваясь на помощь к своему сюзерену.

Вот средний арбалет: юная леди Таная, спасая жизни своих малолетних братьев и свою честь, в одиночку противостояла шайке барона-бунтовщика Рикирды. Продержаться до возвращения отца помогло природное мужество девицы, удачно выбранная позиция на узкой винтовой лестнице и то, что горе-воины все были поголовно пьяны.

Вот полутораметровый мушкет на подставке: оставшись один в чистом поле, Пастан Урмавива (имя слуги история не сохранила) не потерял хладнокровия. У него был только один шанс, и он его использовал – среди стремительно надвигающейся конницы шестидесятиграммовая пуля нашла единственную, но самую важную цель. Сыграла тут роль слепая удача или меткость стрелка, неважно – безумный маркиз Эттирийский пал, и это положило конец многолетней бессмысленной войне.

Вот…

Обычно, вид оружия и воспоминания, связанные с ним, успокаивали графа Урмавиву, но только не сегодня. Он поймал себя на том, что непрерывно прислушивается, не донесется ли звук гонга? Иногда ему казалось, что он слышит замирающее гудение бронзового диска, но это был обман чувств, вызванный напряженными нервами. Слишком толсты были стены и двери, слишком далеко отсюда находились покои, где страдала от родовых мук графиня Урмавива.

Моя Беллиз. Моя бедная, маленькая храбрая Беллиз. Я знаю, ты решилась на этот шаг ради меня, и я безмерно благодарен тебе за это. А ведь ты знала, что в твоем положении это смертельный риск. И дело тут не в возрасте, для своих лет ты еще достаточно гибкая и выносливая, кому, как не мне, знать это. Дело в другом. Будь проклят тот обед! Будь прокляты те улитки с красным перцем, ведь из-за них умерла твоя альтера! Каково тебе без нее сейчас, моя Беллиз? Знаю, что трудно, больно и страшно, но ты держись, моя маленькая, держись изо всех сил!

Мне сорок. Тебе немногим меньше. У нас есть дочери, и старшая уже ждет ребенка. Пожалуй, на этом можно было остановиться, свой долг перед Богом и природой мы выполнили, но – наследник! Которому можно оставить все и с легкой душой закрыть глаза на смертном одре! Мой сын, моя горькая мечта. Я скрывал ее от тебя, Беллиз; я старательно делал вид, что мой племянник, которому я заменил отца, вполне меня устраивает в качестве наследника, и в это поверили все, включая самого мальчика. Одна ты знала правду. Ты, да верный Дижак. Тебя даже не пришлось уговаривать сохранить беременность, ты с самого начала готова была идти до конца. И это лучшее доказательство любви и преданности, которое только муж может ожидать от жены.

Дон Тинкоса обещал, что будет мальчик. Да что там обещал – уверенно объявил, что у меня будет наследник. Можно ли верить астрологам? Наверное, да. Во всяком случае, когда речь идет о доне Тинкоса. Он – потомственный астролог из хорошей древней семьи; не зря же сам король наградил его дворянским титулом.

«За особые заслуги» - так было объявлено.

Нет уже короля, и королевства тоже нет – двадцать лет тому назад оно распалось на герцогства, вечно конфликтующие между собой. А Бревин Тинкоса до сих пор гордо носит приставку «дон», и даже герцог Лимийский, этот непредсказуемый сумасброд и интриган, не рискнул лишить его титула. Более того, сделал титул наследуемым.

Интересно, вдруг подумал Урмавива, знал ли Тинкоса о бедах, которые грозят королевству и королю лично? А если знал, то почему все случилось так, как случилось? Тинкоса оказался предателем интересов короны? Или попросту ошибся в своем предсказании?

Нет, решительно оборвал сам себя Урмавива. Пусть даже Тинкоса предатель, это меня не касается, об этом пусть у герцога голова болит. А я буду верить, что знаменитый астролог не ошибается. Что мне еще остается?

Граф встрепенулся – ему послышался протяжный, полный муки стон. Но нет, это провернулся колодезный ворот, который давно нужно было смазать. Прикажу дать плетей разгильдяям, равнодушно подумал Урмавива.

Он подошел к высокому стрельчатому окну и прислонился пылающим лбом к прохладному стеклу. Стало немного легче. Захотелось пить, и Урмавива налил себе вина.

Все будет хорошо, убеждал он сам себя. Обязательно все будет хорошо. А как же иначе? Ведь рядом с Беллиз самая лучшая повитуха и самый лучший врач, которых только можно найти. Они известны, у них знания, у них опыт…

Граф резко и горько рассмеялся. Знания! Опыт! Начинающий школяр против магистра, слабый щенок против могучего льва, вот кто мы по сравнению с ними!

Да, мы их не звали – они пришли сами; да, они говорили с нами, а мы не могли их понять. Они меняли нашу жизнь, и привычные устои трещали по швам, а мы сопротивлялись, мы не хотели перемен, как ребенок не хочет глотать горькое, но столь необходимое ему лекарство. Мы взбунтовались против перемен, и мы победили.

Мне было четырнадцать тогда. Я, как и многие юнцы, был одержим идеей изгнать наглых захватчиков с нашей родной планеты. Было очень увлекательно громить их космические корабли, построенные ими школы и больницы, тем более что сопротивления – настоящего сопротивления! - пришельцы не оказывали. Да, у них было оружие, но это оружие не убивало, а погружало человека в крепкий сон, не причиняющий никакого вреда. А у нас были мушкеты и тяжелая конница, были мощные катапульты и пушки. И много, очень много молодых отважных воинов, готовых сложить свои горячие головы ради великой цели.

Мы думали, что задавили захватчиков своей мощью, что они позорно бежали, бросив свое имущество. Мы ошиблись. Они просто ушли, предоставив нас нашей судьбе. И только сейчас я начинаю понимать, чего же мы лишились, ничего не приобретя взамен.

Не будучи богами, они творили чудеса. В их светлых и чистых госпиталях, так не похожих на наши, исцелялись безнадежно больные, прозревали слепцы и поднимались парализованные. В те годы я был молод, здоров и полон сил; болезни и дряхлость представлялись мне чем-то невозможным, нереальным, ведь самые сильные страдания я испытывал лишь от синяков и шишек, обычных для любого мальчишки. Я с презрением смотрел на толпы страждущих, бредущих к госпиталям пришельцев. Я собрал под свое знамя целое воинство таких же, как я, юных сорвиголов; мы устраивали засады на мирных путников и внезапно, с криками и свистами, нападали на них, разгоняя несчастных. Это была замечательная игра, нам было весело… вот только отец хмурил брови и советовал мне повзрослеть.

А потом мы убили пришельца. Это оказалось легко, даже слишком легко. Я до сих пор помню его удивленное лицо, когда болт арбалета вошел ему в грудь, не защищенную даже кожаным доспехом. Собаке собачья смерть, сказал тогда Тобас, но голос у него дрожал. Да и все мы были порядочно напуганы, хотя особой беды в смерти одного пришельца не видели.

- Мы виноваты, Белль, - прошептал Урмавива, невидящими глазами всматриваясь в ночь за окном. – Я виноват! Если бы я только знал…

Это случайное, нелепое убийство послужило толчком для войны. Глашатаи, надрываясь, кричали о волне народного гнева, о долге перед родиной… вранье, вранье! Теперь-то я понимаю, чьим интересам послужила наша глупая мальчишеская выходка, только ничего уже нельзя изменить. И ты, моя девочка, предоставлена своей судьбе.

Если ты умрешь, никогда не бывать второй графине Урмавиве! Я клянусь тебе в этом!

-2-

Графиня Беллиз Урмавира, урожденная баронесса Шмитнау испустила громкий протяжный стон.

Нет, никакая не графиня сейчас, а немолодая измученная женщина, которую никакие титулы, никакие деньги не могли избавить от страданий.

- Больно… очень… - сдавленным голосом сказала она, обхватив руками живот, закаменевший в очередной схватке.

- Ничего, миледи, потерпите, - преувеличенно бодрым голосом сказал доктор, отрываясь от увлекательной книги. – Все идет хорошо, раскрытие хорошее. Еще совсем немного, и вы родите… Дайте ей немного бренди, сестра Петра, - обратился он к повитухе. – Один глоток, не больше.

Повитуха, монахиня Святой Обители Сестринского Призрения и Облегчения Болящих, молча повиновалась. Заодно она заботливо промокнула пот на лице роженицы и поправила сбившуюся подушку.

- Все будет хорошо, - шепнула она.

Роженица благодарно улыбнулась. Пик схватки прошел, боль стремительно отпускала, и женщина закрыла глаза, отдыхая и собираясь с силами.

Господи, она даже не предполагала, что будет так больно! Прошлые роды не идут ни в какое сравнение с этими, настоящая варварская пытка! Ну зачем, зачем она согласилась на ребенка? Ведь это просто невозможно выдержать!

Но ведь Хуго так хотел наследника! Последние два года, с тех самых пор, как умерла ее альтера, он ни разу не заговорил с ней об этом, но она-то видела! Сердцем чуяла. И страдала от того, что не может исполнить заветную мечту любимого мужа. А потом эта неожиданная беременность после долгих лет бесплодия… И дон Тинкоса… Наследник, сказал он, у вас будет наследник. Она увидела, каким счастьем озарилось лицо мужа, озарилось и тут же погасло.

Благодарю вас, чопорно сказал граф Урмавива, мы непременно обсудим эту новость с графиней.

Но никакого обсуждения не было. Ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. Граф был, как всегда, сдержанно-приветлив со всеми, нежен с ней, ласков с дочерьми; он с головой погрузился в дела, занимаясь предстоящей свадьбой Лиссы, их старшенькой. И ни разу – ни словом, ни жестом – не дал понять, волнует ли его решение, которое примет жена. Он словно бы заранее смирился с неизбежной утратой и не слишком горевал о ней. А Беллиз по нескольку раз на дню тайком ото всех открывала присланный врачом ящичек и смотрела на две зеленоватые пилюли. Она понимала, что попусту тянет время, но все никак не могла собраться с духом… Мой малыш, думала она, мой бедный маленький мальчик…

На людях она крепилась изо всех сил, а волю слезам давала лишь когда была уверена, что ее никто не увидит и не услышит. Но припухшие покрасневшие глаза скрыть было невозможно. И Хуго не выдержал. Однажды вечером он открыл ящичек, взял пилюли и протянул их ей.

- Примите это, Белль, - сказал он. – Примите, и забудем обо всем.

Он тоже старался держаться, милый Хуго, но в этот миг не совладал с голосом – столько боли и тоски прозвучало в его последних словах. А Беллиз вдруг стало легко-легко и немного щекотно внутри. Рассмеявшись, она взяла пилюли с протянутой ладони мужа и, не раздумывая больше, выкинула их в окно, под начинающийся ливень. А потом задорно улыбнулась ошеломленному мужу.

… Новая схватка, сильнее и продолжительней предыдущей. Потом еще одна и еще. Беллиз едва удерживалась от крика. По собственному опыту знала – только начни кричать, и уже не остановишься. А ведь крик отнимает силы, так необходимые ей!

Господи, ну почему она такая невезучая? Почему так не вовремя умерла альтера? Как бы она пригодилась сейчас! Конечно, роды наверняка бы убили ее, она ведь уже немолода и не отличается крепким здоровьем, но это совершенно неважно. Главное, она бы приняла боль на себя, а это все, что от нее требовалось.

- Ненавижу улиток, - прохрипела Беллиз. – Больше никогда, ни одной! Их надо запретить законом!

Сестра Петра обеспокоенно склонилась над роженицей.

- О чем вы говорите, голубушка? Какие улитки?

- Мелкие виноградные, - вместо пациентки ответил доктор. – Их еще называют «жемчужницами». Удивительно вкусны в маринаде с красным перцем. Беда в том, что некоторые из них становятся ядовитыми. Бог его знает, почему. Отличить их несложно, ядовитые особи темнеют, но в маринаде этого не разглядишь. Миледи Беллиз не повезло, она съела одну такую… а, может, и не одну. Во всяком случае, отравление было настолько серьезным, что альтера не выдержала.

- Вот оно что, - сочувственно протянула сестра Петра.

Доктор отложил книгу, встал, беспокойно прошелся по комнате. Очевидно, разговор о маринованных улитках разбудил у него аппетит. Осмотрев роженицу и измерив у нее пульс, доктор довольно кивнул.

- Время еще есть. Я вполне успею немного подкрепиться. Скажем, холодным пирогом с омлетом. Вы справитесь без меня, сестра? Хотя, о чем я говорю? Безусловно, справитесь, наилучшим образом. Но, если что, немедленно присылайте за мной. Я буду в буфетной. Вам что-нибудь принести?

- Я не голодна. Приятного аппетита, доктор. Можете не торопиться.

Очень довольный, доктор ушел. Дождавшись, когда затихнут его шаги, сестра

Петра метнулась к своему старенькому, видавшему виды, но все еще крепкому саквояжу и достала из него небольшой прямоугольный футляр, в котором монашки целомудренно хранят от посторонних взглядов свои немудрящие женские мелочи. Из футляра она извлекла небольшой сверток; с величайшей осторожностью, все время прислушиваясь к тишине за дверью, развернула его.

Несколько секунд она с благоговением разглядывала шприц-ампулу, а потом пристально посмотрела на стонущую роженицу. Медлить было нельзя, второго шанса могло и не представиться.

***

Основательница Святой Обители игуменья Фидора не считала пришельцев исчадиями ада. Напротив, она охотно приняла участие в их богоугодном деле. Сестры Обители утешали напуганных, ухаживали за выздоравливающими, а так же по мере сил постигали трудную науку людей со звезд. Когда началась бойня (а по-другому это и не назовешь!), сестры, порой рискуя жизнью, сумели спасти кое-какие ценности из разгромленного госпиталя, расположенного по соседству. И самым ценным оказались лекарства.

Игуменья Фидора с молодости обладала блестящими организаторскими талантами. Вот и сейчас распоряжения ее были разумны, просты и понятны каждому. В самые короткие сроки была составлена опись бесценных чудодейственных снадобий; самые опытные и самые памятливые из монахинь засели за написание инструкций к ним, создав что-то вроде «Фармакопеи» бар-Таупсена, знаменитого алхимика прошлого. После чего и лекарства, и «Фармакопея» были надежно спрятаны в глубоких подвалах монастыря.

Сестра Петра принимала самой активное участие в этой работе.

Монахини не сидели на своих сокровищах, подобно сказочным драконам. О. нет! Они их использовали. Крайне редко, крайне осмотрительно и лишь в исключительных случаях.

Графиня Урмавива попала в число исключений.

***

Еще раз вслушавшись в тишину за дверью, сестра Петра быстро подошла к стонущей графине. В руках у нее была матерчатая подушечка, набитая сонными травами; за подушечкой сестра скрывала шприц-ампулу.

- Вам надо отдохнуть, голубушка, - ласково сказала она. – Сейчас вы немного поспите, а потом я вас разбужу, и мы быстро со всем покончим.

Беллиз непонимающе посмотрела на повитуху. Спать? Во время родов? Когда нестерпимая боль разрывает тебя изнутри? Кто-то из нас сошел с ума.

- Ничего, ничего, - прошептала сестра Петра, мягко кладя на лицо роженицы подушечку. – Вы, главное, дышите, голубушка, поглубже дышите. Вот увидите, вам сразу станет легче.

Белль послушно вдохнула. Приятный запах, подумала она, очень приятный… комары… вот несносные твари… нигде от них нет…

Сестра Петра убрала шприц-тюбик в футляр, футляр – в саквояж, и лишь после этого вернулась к спящей роженице. Постояла, глядя на ее расслабленное лицо, проверила пульс, тонус матки и с облегчением перекрестилась – все было хорошо. А будет еще лучше – мать и дитя останутся живы, теперь она в этом уверена.

Монахиня уселась в удобное кресло, закутала ноги заботливо приготовленным пледом. Спать было нельзя, да и не хотелось, а вот отдохнуть пару часов не помешало бы. Доктор прав – время еще есть. Пока он отдаст должное пирогу с омлетом, пока пропустит стаканчик-другой хереса (не больше!), пока поболтает с прислугой… да, время есть… Глядишь, к тому времени, как доктор вернется, наследник рода Урмавива возвестит громким плачем о своем рождении.

-3-

Колоколец был хорош. Простой формы, без украшений, с длинной деревянной ручкой, отполированной миллионами прикосновений, он не был предметом роскоши. Он был вещью, сделанной ради вполне определенной утилитарной задачи – звонить, и с этой своей задачей он справлялся превосходно.

Простота, подумал дон Тинкоса, любуясь колокольцем, простота и лаконичность. Вот высшее мастерство. Вот истинное достоинство всякого творения, будь то вещь или человек. Жаль, что эти качества так редко встречаются и еще реже ценятся.

Дон Тинкоса нежно коснулся холодного металла, взялся за теплое дерево ручки, приподнял тяжелый колоколец, слегка качнул. И удовлетворенно улыбнулся: чистый глубокий голос колокольца был именно такой, какой нужен. Он не рвал барабанные перепонки, подобно визгу истеричной девицы, требующей спасения от страшного паука. Нет, он спокойно, с достоинством призывал, уверенный, что его услышат.

Бесшумно отворилась тяжелая дверь, и в проеме возник молодой Карлус, назначенный в услужение Тинкосе на все время его пребывания в графском замке. Склонившись в почтительном поклоне, он молча ожидал приказаний.

Слегка смутившись (хоть и слуга, но тоже ведь человек, незачем его беспокоить понапрасну), дон Тинкоса осторожно поставил колоколец на место и махнул рукой.

- Ничего, ничего. Это я так.

Еще раз поклонившись, Карлус все так же молча попятился в коридор, но, прежде чем дверь за ним закрылась, дон Тинкоса уловил короткий взгляд, брошенный слугой на темную деревянную шкатулку. Шкатулка выглядела вызывающе одинокой на огромном полированном столе.

Дон Тинкоса усмехнулся. Эти взгляды преследовали его с того самого мгновения, когда он вышел из своей кареты у парадного подъезда замка. На шкатулку, которую знаменитый астролог небрежно нес под мышкой, смотрели с любопытством, с недоверием, с изумлением. И даже граф Урмавива не сумел скрыть своего замешательства. Я полагал, что ваш багаж будет не таким скромным, сказал он. Я видел картину мэтра Салоне «Будни астролога». Там изображено множество непонятных мне вещей. Или ваш багаж прибудет следом? Нет, милорд, почтительно, но с большим достоинством ответил дон Тинкоса, это и есть мой багаж. Все, что мне понадобится в ближайшее время, находится здесь, в этой шкатулке. Тема была закрыта, и больше граф к ней не возвращался

Граф Урмавива отличался редким качеством для знатного человека – он умел доверять профессионалам.

Сквозь неплотно закрытую дверь донесся глухой женский вскрик, и дон Тинкоса сморщился от сочувствия. Он восхищался мужеством графини, решившейся рожать без поддержки альтеры, и хоть гороскоп леди Беллиз говорил об удачном исходе, родовых мук это не отменяло.

Чтобы отвлечься, дон Тинкоса уселся за стол и открыл шкатулку. Достал тщательно очиненное перо, лист плотной бумаги, пузатую чернильницу-непроливайку, аккуратно разложил все на столе, полюбовался результатом. И лишь после этого, очень торжественно, затаив дыхание, вынул из шкатулки брусок яшмы, тщательно отполированный и покрытый со всех сторон астрологическими символами и рунами давно забытого языка друданов. Любой непосвященный, увидев этот камень, испытал бы священный трепет перед высоким искусством астрологии; любой астролог пожал бы плечами – красивая, но совершенно непонятная и ненужная вещь в их ремесле. Наверное, старику просто нравится эта каменюка.

Несколько минут дон Тинкоса грел вечно зябнущие ладони над огнем свечи. Когда же кровь веселее побежала по жилам и пальцы согрелись, он дотронулся до таинственных знаков на камне, касаясь их в строго определенной последовательности. Действия его были быстрыми и уверенными.

Едва он нажал на последний символ, верхняя грань камня очистилась от надписей, и на ней проступили цифры: год, месяц, день. Часы, минуты, секунды. Красивая безделушка превратилась в хронометр, самый совершенный, самый точный прибор на планете. На этой планете, разумеется, потому что в далеких многочисленных обитаемых мирах существовали и более удивительные вещи.

***

Двадцать пять лет назад штурман Ганс подарил ему этот хронометр.

Двадцать пять лет назад Бревин Тинкоса, никакой тогда еще не дон, был молод не только душой, но и телом. Без всякого внутреннего сопротивление он принял существование людей со звезд; без особой горечи признал их несомненное превосходство перед соплеменниками и собой лично. И с упоением неофита жадно впитывал те крохи новых знаний, которые только мог понять.

Штурмана Ганса молодой наивный Тинкоса принял сперва за своего коллегу - ведь тот использовал звезды, чтобы прокладывать курс своего корабля.

Недоразумение вскоре разрешилось, но это ничуть не помешало зародившейся дружбе. Да, это была именно дружба – хотя звездный штурман и посмеивался над «средневековыми заблуждениями» астролога, к самому Тинкоса относился с большим уважением. В этом Тинкоса не мог ошибиться, он с детства был чувствителен к таким вещам.

Перед своим отлетом (тогда и намека не было еще на войну), штурман Ганс сделал своему другу поистине королевский подарок. Хронометр и сам по себе являлся величайшим сокровищем, за которую любой астролог или мореход отдали бы душу, но для Тинкоса его ценность возросла до небес, когда он узнал, что хронометр изготовлен специально для него.

- Не хочу, чтобы вас обвинили в ереси, Брев, - серьезно сказал штурман Ганс, вручая онемевшему потрясенному Тинкоса свой подарок. – Не люблю, знаете ли, когда моих друзей сжигают на кострах. Этот прибор настроен на вас, только вы сможете привести его в действие. А для всех остальных он будет просто красивым камешком.

***

От воспоминаний дона Тинкоса отвлекли взволнованные голоса и топот ног. Едва он успел деактивировать хронометр, как в комнату ворвалась раскрасневшаяся запыхавшаяся служанка.

- Сестра Петра просит передать, что уже скоро! – крикнула она. – Чтобы вы были наготове!

И выбежала прочь, невежа. Дон Тинкоса осуждающе покачал головой – роды родами, но и о приличиях нельзя забывать. Разве можно так разговаривать с дворянином? Не испросила разрешения войти, не дождалась разрешения говорить. Что в голове у этой служанки? Куда катится мир?

Впрочем, ворчал он больше по стариковской привычке. Он и сам был взволнован.

Вновь активировав хронометр, он открыл чернильницу, взял в руку перо и приготовился к недолгому уже ожиданию. Сестру Петру он знал лично, она принимала его внуков. И раз она сказала скоро, значит, это действительно будет скоро.

Раскатистый звон гонга услышал бы и глухой – стены, пол, массивный стол и сам воздух завибрировали от этого звука. Дон Тинкоса быстро обмакнул перо в чернильницу, записал точное время. Покусывая губу, он продолжал сидеть, не отрывая глаз от хронометра. Через восемь минут пять секунд прозвучал второй гонг. Дон Тинкоса сделал вторую запись, кивнул и встал, довольно потягиваясь и позевывая.

Теперь можно собираться и с чистой совестью идти спать. К составлению гороскопа он приступит завтра, после того, как произойдет разделение. Это ответственная и, чего греха таить, приятная работа, ее надо делать не торопясь и с удовольствием.

-4-

Пламя свечи резко метнулось от сквозняка, по стенам запрыгали тени. Граф Урмавива стремительно обернулся к открывшейся двери, расплескав вино на грудь и даже не заметив этого. На пороге стоял Дижак со строгим и торжественным лицом. Урмавива смотрел на своего старого боевого товарища, на своего преданного друга, не в силах задать единственно уместный сейчас вопрос. Наконец Дижак переступил порог и, прихрамывая, подошел к графу.

- Милорд, - голос Дижака сорвался от волнения. – Я счастлив поздравить вас с наследником.

-5-

Поручив измученную, но счастливую леди Беллиз заботам врача, сестра Петра занялась детьми. Еще раз проверила, хорошо ли перевязаны пуповины, потом обмыла недовольно вопящих младенцев в лавандовой воде, насухо вытерла, запеленала и положила в колыбельки.

Обе колыбельки были добротными и удобными, обе были с гербом дома Урмавива. Но если одна из них была богато украшена, а белье в ней было самым дорогим и изысканным, то другая являла собой разительный контраст, поражая своей простотой, если не сказать – бедностью.

Старший брат занял бедное ложе, младший – богатое. Заботливо оправляя одеяльца, сестра Петра рассеянно подумала, что через несколько часов мальчики вполне могут поменяться местами. Такое иногда случается, хоть и нечасто.

Впрочем, на новорожденном виконте Урмавива это никак не скажется.

Еще раз поздравив миледи Беллиз с благополучным разрешением от бремени, сестра Петра вышла, чтобы позвать кормилицу.