Агроном. Железо и Известь №30⁠⁠

Взгляд Баграта

Поминки напоминали пир стервятников.

В Большой Юрте, крытой белым войлоком, было душно и чадно. Здесь пахло не ладаном, как у византийцев, а бараньим жиром, потом полусотни мужчин и скисшим кобыльим молоком. Посередине, над очагом, в огромном закопченном казане бурлила шурпа — густой навар из мяса жертвенных животных.

Этери сидела на женской половине, в самом темном углу, поджав ноги под себя.

В отличие от остальных вдов, она не причитала и не раскачивалась. Она была неподвижна, словно вырезанная из камня статуя скорби. Но её глаза из-под опущенных ресниц видели всё.

Она видела, как руки гостей жадно рвут вареное мясо, как жир течет по подбородкам на бороды, как опрокидываются чаши с кумысом и крепкой медовухой. Воины пили за упокой Зара, но в их громком смехе и сальных шутках читалось облегчение. Молодой и сильный вождь ушел к предкам. Теперь можно не тянуться в струнку, не чистить оружие каждое утро, не скакать в дозор. Можно расслабиться.

Во главе круга, на горе из пестрых персидских ковров, возвышался Баграт.

Ему было за пятьдесят — возраст для степняка почтенный, граничащий с дряхлостью. Но Баграт был крепок той нездоровой, обрюзгшей крепостью, какая бывает у старых боровов.

Его живот нависал над дорогим наборным поясом. Лицо, красное от выпитого, лоснилось. Рот, когда он открывал его, чтобы рыгнуть или рявкнуть приказ служанке, являл гнилые пеньки зубов.

Этери чувствовала его взгляд кожей. Липкий, тяжелый, он ползал по ней весь вечер. Баграт не смотрел на нее как на жену брата. Он смотрел на нее как мясник на отборную овцу, которую привели на базар. Он оценивал бедра, скрытые под шароварами, высокую грудь, тонкую шею.

В этом взгляде было чувство абсолютного права собственности.

— Наливай! — рявкнул Баграт, протягивая пустую чашу.

К нему подбежала юная служанка Лейла, дрожащими руками плеснула кумыс. Капля упала на ковер. Баграт с размаху ударил девочку тыльной стороной ладони по лицу. Лейла упала, закрыв голову руками, но не издала ни звука — знала, что за крик побьют сильнее.

— Корова, — сплюнул Баграт. — В шатер ко мне не ходи больше, дура безрукая.

Он обвел мутным взглядом собрание. Разговоры стихли. Все понимали: сейчас Хан будет говорить о Наследстве.

Баграт вытер жирные пальцы о халат (тот самый, что сняли с убитого Зара, потому что «добру пропадать нельзя»).

— Мой брат ушел в Небесные Луга! — провозгласил он, и голос его, хриплый от простуд и пьянства, заполнил юрту. — Он был храбрым, но неосторожным. Аланы не прощают ошибок.

Воины закивали, соглашаясь. Победителей не судят, мертвых не слушают.

— Зар не оставил сыновей, — продолжил Баграт, и в его голосе прозвучало нескрываемое торжество. — Его род мог бы прерваться. Его стада могли бы разбрестись. Но я — старший в роду. Я — Хранитель.

Он тяжело поднялся. Подошел к женской половине.

Волчья шкура на его плечах качнулась. Он навис над Этери, заслоняя собой свет очага. От него пахло старой мочой, луком и перегаром.

Этери не подняла головы, но её рука под одеждой судорожно сжала рукоять ножа.

— Закон Отцов свят, — сказал Баграт, глядя на пробор в её волосах. — Имущество брата не должно уйти в чужой род.

Он протянул руку и схватил её за подбородок своими короткими, толстыми пальцами, с силой вздергивая её лицо вверх.

Она встретилась с его глазами. Желтые белки, красные прожилки и черная, бездонная похоть.

— Ты — моя, — произнес он, смакуя каждое слово. — Твои кони — мои. Твое серебро — мое. Твое лоно — мое.

Из угла зашипела Старшая Жена Баграта — Зейнаб. Старая, высохшая, похожая на ядовитую змею.

— Зачем тебе эта пустоцветка, господин? — проскрипела она. — Два года с Заром жила, а брюхо плоское. Она порченая! Возьми только коней!

Баграт даже не посмотрел на нее.

— Заткнись, старуха. Я сам проверю, порченая она или нет. Может, брат просто не умел объезжать кобылиц.

Хохот прокатился по мужской половине. Этери почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Унижение жгло щеки сильнее пощечины.

Баграт отпустил её лицо, брезгливо вытерев пальцы о штаны, словно коснулся чего-то грязного.

— Завтра, — сказал он громко, объявляя приговор. — Завтра, как только солнце коснется кургана, ты перенесешь свои вещи в мой шатер.

Он наклонился ниже, так что его гнилое дыхание обдало её лицо.

— Ты займешь место у входа, Этери. На «собачьем месте». Будешь подавать мне питье. И будешь мыть мне ноги перед сном, как полагается младшей жене. А когда я захочу — будешь греть мне постель.

— Слышишь меня? — рявкнул он, не дождавшись ответа. — Мыть ноги. Я люблю, когда кожа чистая.

Этери медленно опустила ресницы.

— Я слышу, господин, — её голос был тихим и ровным, лишенным эмоций. — Закон есть Закон.

Баграт довольно хрюкнул. Ему нравилось, когда гордость ломается. Он помнил, как она смотрела на него при жизни брата — дерзко, как равная. Теперь он втопчет эту дерзость в навоз.

— Вот и славно. Готовься. Завтра у тебя начнется новая жизнь.

Он развернулся и, переваливаясь, пошел обратно к своему трону из ковров. Пир возобновился с новой силой.

Этери сидела, глядя в одну точку.

Мыть ноги.

Старому, вонючему убийце её счастья.

Рожать ему детей, которые станут такими же жирными, тупыми свиньями. Слушать шипение старшей жены, которая подсыпет ей яд в еду через год, когда Баграту надоест новая игрушка.

Петля затянулась.

Она чувствовала её физически на своей шее. Холодную, шершавую петлю рабства.

Она посмотрела на вход в юрту. Там, за откинутым пологом, виден был кусочек черного неба и звезды. Ветер шевелил край ткани. Ветер был свободен.

«Завтра», — подумал он.

«Сегодня», — решила она.

Она знала: если она войдет в шатер Баграта, она оттуда уже не выйдет. Ее душа умрет раньше, чем тело.

Она медленно, стараясь не привлекать внимания, потянула на себя поднос с грязной посудой.

— Я вынесу кости собакам, — шепнула она соседке. Та кивнула, не глядя, занятая обгладыванием бараньего ребра.

Этери встала. Она поклонилась широкой спине Баграта.

«Жди меня, деверь. Я вымою твои ноги. Кровью».

Она выскользнула в ночь. Воздух снаружи был ледяным и чистым. Он пах свободой и смертью. И Этери выбрала оба варианта сразу.

Тень Верности

В её собственной юрте было тихо, но этот покой был обманчивым, как тонкий лед на весенней реке. Этери вошла, срывая с головы траурное покрывало. Ей казалось, что оно душит её. Ткань упала на ковер черной кучей.

В углу, у сундука с приданым, всхлипывала Лейла. Девчонке было всего пятнадцать. Рабыня, взятая в плен в горах Кавказа, она была красива той пугливой, хрупкой красотой лани, которая так нравится хищникам вроде Баграта.

— Тише, — бросила Этери, проходя к очагу. — Слезами волка не напугаешь. Волк любит соленое.

Полог юрты шевельнулся. Не от ветра.

Этери мгновенно развернулась, рука метнулась к поясу.

В проеме стоял Уруз.

Старый слуга был тенью своего прежнего величия. Когда-то он был лучшим наездником в роду, учил малолетнего Зара держаться в седле, а потом учил и её, Этери, когда она стала женой. Сейчас его спина согнулась от ревматизма, а левая рука почти не двигалась после старого перелома. Но глаза под густыми седыми бровями смотрели ясно и тревожно.

Он вошел бесшумно, как старый пес, который знает, что хозяину грозит беда.

— Они пьют, госпожа, — проскрипел Уруз, припадая на здоровое колено. — Баграт похваляется, что объездит тебя до утра. Он уже делит твоих жеребцов между своими нукерами.

Этери села на корточки у тлеющих углей. Ей нужно было тепло. Её знобило от ярости.

— Пусть делит, — сказала она. — Жеребец сбросит чужака. Мои кони знают мою руку.

— Кони — это скот, госпожа. Их сломают плетьми. Как сломают и тебя.

Уруз подошел ближе. Он говорил шепотом, но каждое слово падало камнем.

— Не обманывай себя. Ты думаешь, ты сможешь быть покорной? Ты? Та, что сбивала шапку стрелой на скаку?

Он покачал головой.

— Баграт это видит. Он ненавидит в тебе волю брата. Он будет ломать тебя медленно. День за днем. Унижать. Бить. Пока от «Волчицы» не останется побитая сука, которая лижет руку за кость.

— Я убью его, — просто сказала Этери.

— И что тогда? — Уруз грустно усмехнулся. — Тебя разорвут его сыновья. Привяжут к двум лошадям и пустят в степь.

Он кивнул в сторону Лейлы, которая, услышав это, зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

— А её? Её пустят по кругу сегодня же ночью. Баграт уже обещал её сотнику стражи, как только сам наиграется.

Этери посмотрела на служанку. Девочка дрожала. Её судьба была предрешена еще страшнее, чем судьба самой Этери. Рабыня — вещь без цены.

— Зейнаб, — продолжил Уруз, словно вколачивая гвозди в крышку гроба. — Старшая жена. Она уже варит травы. Я видел, как она собирала аконит у реки. Она не даст тебе жить. Она будет травить тебя медленно, чтобы ты чахла, теряла волосы и зубы. Чтобы Баграт сам вышвырнул тебя к псам. Она ревнива, госпожа. Твоя молодость для неё — оскорбление.

Уруз опустил руку на плечо Этери. Его ладонь была тяжелой и жесткой, как дубовая кора.

— Но самое страшное не это. Дети.

Этери вздрогнула.

— У меня нет детей.

— Будут. Ты молода и сильна. Баграт сделает тебе ребенка. Силой или хитростью. И этот ребенок...

Глос старика дрогнул.

— Он будет кровью Баграта. Но он будет младшим. Лишним ртом. Баграт — жадный купец в душе, а не воин. Знаешь, что он сделал с сыном наложницы пять зим назад? Он продал его генуэзцам. За мешок перца и отрез шелка. Твоих детей он тоже продаст. Или они станут рабами его старших сыновей.

Этери молчала.

Картина будущего встала перед глазами. Мытье жирных ног. Побои. Отравленная еда. И дети, которых уводят на невольничий рынок, пока она воет в пыли.

Это была не жизнь. Это было гниение заживо.

Она медленно вытащила из ножен кинжал.

Акинак. Короткий железный меч скифского образца. Он принадлежал отцу Зара, потом самому Зару, а потом муж подарил его ей на первую годовщину свадьбы.

— «Это коготь, Этери. Если у кошки нет когтей, её съедят мыши», — процитировала она слова покойного мужа.

Лезвие тускло блеснуло в свете углей. Рукоять была сделана из бронзы в форме головы грифона. Хищная птица с клювом, готовым рвать плоть. Глаза грифона были вставками из красного сердолика.

Она провела пальцем по лезвию. Острое. Уруз точил его вчера.

— Я не буду мыть ему ноги, Уруз, — тихо сказала она. — И я не буду рожать ему рабов. Ни ему, ни кому-либо еще. В моем чреве будет расти только вольный ветер или семя того, кого я выберу сама.

Она поднялась.

В её движениях появилась резкость. Скорбь ушла, уступив место холодной решимости воина перед боем.

— Беги, госпожа, — прошептал старик. — Беги сегодня. Ночи сейчас темные. Я подрезал подпруги у лошадей охраны. Они не смогут погнаться сразу. Седло перевернется.

— Ты сделал это? — Этери посмотрела на слугу с изумлением. — Но если они узнают... они сдерут с тебя кожу.

— Я старый мешок с костями, — Уруз улыбнулся щербатым ртом. — Моя жизнь стоит дешево. А ты... ты была лучшим учеником, которого я сажал в седло. Зар гордился бы тобой. Не дай им сломать себя.

— А Лейла? — Этери посмотрела на девушку.

— Она не доедет, — жестко отрезал Уруз. — Она не умеет скакать галопом. Она упадет с лошади через версту. Она будет якорем, который утянет тебя на дно.

Лейла подняла заплаканное лицо. В её глазах была мольба, но она понимала правду. Она была слабой. В Степи слабые не выживают.

Этери подошла к девушке. Вложила ей в руку маленький нож для мяса.

— Слушай меня, Лейла. Я не могу взять тебя. Нас догонят обеих. Но я клянусь тебе памятью Зара... Если я выживу, я вернусь. Я приду с силой, которая сожжет этот шатер.

Она сжала холодные пальцы девушки на рукояти.

— Не бойся использовать это. Если придут ночью — бей. В шею. Или в пах. Лучше умереть, кусаясь, чем жить скуля. Продержись. Спрячься в овечьем загоне. Я вернусь.

Лейла кивнула, глотая слезы. Она верила. Потому что в глазах Этери горел тот самый огонь, которого боялись мужчины.

Этери повернулась к старику.

— Готовь Ветра. И мой лук.

Она скинула женский халат и начала быстро, привычными движениями переодеваться в мужской кафтан мужа, который припрятала в сундуке. Широкие штаны, мягкие сапоги для верховой езды.

Она убрала акинак в ножны на бедре.

— Грифон жаждет крови, Уруз. Но сегодня он будет пить ветер.

Она была готова. Больше не вдова. Беглец. Изгой. Волчица, уходящая в ночь от стаи, которая хотела её сожрать.