«Храм народов»: как мечта о справедливом обществе закончилась Джонстауном⁠⁠

Есть очень удобная версия истории Джонстауна: жил ебанутый проповедник Джим Джонс, собрал вокруг себя толпу таких же ебанутых фанатиков, увёз их в джунгли и однажды сказал всем выпить яд. Они взяли и выпили. Мораль получается простая и успокаивающая: не будь идиотом, не верь всяким психам — и с тобой такого никогда не произойдёт.

Проблема в том, что настоящая история намного неприятнее. Потому что «Храм народов» начинался вовсе не с предложений отдать имущество, поселиться в джунглях и умереть вместе с детьми. В начале это была церковь, где кормили бедных, помогали старикам, принимали людей независимо от цвета кожи и довольно громко говорили о социальной несправедливости. Для Америки 1950–60-х многое из этого было не красивыми словами, а вполне радикальной позицией.

А 18 ноября 1978 года история этой церкви закончилась в джунглях Гайаны. В самом Джонстауне погибли 909 человек, больше 300 из них были детьми. Вместе с погибшими в других местах в тот день число жертв достигло 918.

И чтобы понять, как люди вообще добрались от бесплатных обедов до цианида, придётся вернуться примерно на двадцать лет назад.

Странный мальчик из Индианы

Джеймс Уоррен Джонс родился в 1931 году в Индиане, в небогатой семье. Его отец был инвалидом Первой мировой войны, мать работала. Сам Джим с детства сильно интересовался религией: ходил по разным церквям, наблюдал за проповедниками, устраивал собственные службы. Ещё, по воспоминаниям знакомых, любил проводить похороны умершим животным.

Звучит очень удобно для документалки про маньяка: вот, мол, уже в детстве хомячков хоронил, всё было понятно. На самом деле нихуя понятно не было. Странных детей полно, и абсолютное большинство из них не вырастает людьми, после которых остаются девять сотен трупов.

Гораздо важнее другое: Джонс довольно рано понял, как сильно на человека действует не содержание речи само по себе, а атмосфера вокруг неё. Он наблюдал за пятидесятническими проповедниками, где служба была почти спектаклем: музыка, крики, слёзы, люди падают на колени, кто-то якобы исцеляется прямо на глазах у толпы. Это уже не лекция о Боге, а полноценное эмоциональное переживание.

И Джонс научился делать такое очень хорошо.

В 1950-х он создаёт собственную общину, из которой позднее вырастет Peoples Temple — «Храм народов». Одной из главных идей становится расовое равенство. Сейчас фраза «в церковь можно приходить людям любого цвета кожи» звучит настолько очевидно, что трудно понять, почему это вообще кого-то впечатляло. Но речь идёт об Америке, где расовая сегрегация ещё была частью повседневной жизни: отдельные школы, отдельные места, отдельные заведения, откровенный бытовой расизм.

А Джонс говорил, что у него белые и чёрные будут сидеть рядом. Его семья тоже была демонстративно многорасовой: Джонс и его жена Марселин усыновляли детей разного происхождения и называли это «радужной семьёй».

И люди к нему пошли.

Не потому, что он обещал летающую тарелку или бессмертие. Он предлагал гораздо более привлекательную вещь: «Здесь к вам будут относиться как к человеку».

Самое неприятное: они действительно делали хорошие вещи

Вот в этом месте история «Храма народов» становится куда противнее обычной сказки о мошеннике.

Потому что организация реально помогала людям. Члены Храма кормили бедных, работали с пожилыми, содержали учреждения по уходу, помогали с жильём и медициной, устраивали бесплатные обеды, собирали вещи, занимались социальной работой. Для многих пожилых и небогатых людей община была не абстрактной религией, а местом, где им действительно становилось легче жить.

Представьте человека, который впервые туда приходит. Он не видит таблички «Добро пожаловать в смертельную секту». Он видит волонтёров, кухню, где бесплатно кормят людей, ухоженных стариков и церковь, где не делят прихожан по цвету кожи. И вполне закономерно думает: «Бля, а эти вроде нормальные. Хоть что-то полезное делают».

Причём Джонсу совершенно не нужны были исключительно наивные дурачки. Наоборот, большая организация требует людей, которые умеют работать. В Peoples Temple были медсёстры, учителя, бухгалтеры, социальные работники, водители, юристы и организаторы. Нужно вести дом престарелых — нужен компетентный человек. Нужно собрать сотни людей и перевезти их автобусами — нужен компетентный человек. Нужно оформить документы, вести счета, договариваться с чиновниками — опять нужны далеко не идиоты.

Позже всё это умение, энергия и преданность будут обслуживать одного человека. Но происходило это постепенно.

Джонс всё ещё говорил о бедности, расизме и социальной справедливости. Просто рядом с хорошими идеями медленно появилась ещё одна: Джим Джонс знает лучше.

Его стали называть Отцом. На службах происходили «исцеления»: кто-нибудь вставал с инвалидного кресла, у кого-то исчезала болезнь, кто-то внезапно начинал видеть. Для человека в зале это выглядело как чудо. Позже бывшие участники рассказывали, что часть таких представлений была постановочной: нужные люди заранее знали свои роли, использовались трюки и подставные «больные».

Но прихожанин этого не знает. Он стоит среди плачущей толпы, перед ним якобы только что произошло чудо, вокруг сотни людей подтверждают, что тоже это видели. И возникает очень простая мысль: «Бля. А вдруг этот мужик действительно особенный?»

Со временем Джонса всё меньше интересовало нормальное христианство. Он всё больше говорил о социализме, революции, расовом равенстве и несправедливости капитализма. Библию он временами откровенно высмеивал. В итоге получалась забавная конструкция: формально перед людьми всё ещё пастор, но главным источником истины становится уже не Бог, не Библия и даже не собственная совесть человека.

Главным источником истины становится Джим.

Если ты с ним не согласен, значит, чего-то не понимаешь. Если твоя семья с ним не согласна — семья мешает общему делу. Если внешний мир критикует общину — внешний мир боится правды. И дальше логическая цепочка строится вообще прекрасно: наша цель хорошая; Джонс ведёт нас к хорошей цели; следовательно, тот, кто мешает Джонсу, мешает добру.

Вот с этого места начинается настоящий пиздец.

Отец хочет знать всё

Внутри организации появляется всё больше контроля. Людей заставляют публично рассказывать о личных проступках, деньгах, сексуальной жизни, изменах, сомнениях, мыслях об уходе. Провинившегося могли унижать перед всей группой, иногда применялись физические наказания. Детей поощряли сообщать руководству о родителях, взрослых — друг о друге.

Система получается очень удобная. Тебе не нужно приставлять к каждому охранника, если человек и так не уверен, можно ли доверять жене, другу или собственному ребёнку. Джонс при этом умел давать отдельным людям ощущение особой близости. Мог позвать человека и сказать, что только ему по-настоящему доверяет. Человек выходил от Отца окрылённый: среди сотен последователей именно он особенный.

Небольшая проблема заключалась в том, что то же самое Джонс говорил хрен знает скольким людям.

И всё это в 1970-х происходит уже не в какой-то тайной хижине. Peoples Temple становится заметной политической силой в Сан-Франциско. У Джонса есть сотни организованных сторонников, которых можно привести на мероприятие, отправить волонтёрами, попросить агитировать или заполнить зал. Политикам такая армия очень даже нравится. С Джонсом встречаются известные люди, его хвалят, он получает официальную должность в городской комиссии.

Снаружи — прогрессивный пастор, борец с расизмом и социальный активист. Внутри — всё более жёсткая система личной власти.

А потом появляется Гайана.

В середине 1970-х Храм начинает строить там сельскохозяйственную коммуну. Место удалённое: Южная Америка, джунгли, далеко от американской прессы и родственников. Официально проект назывался Peoples Temple Agricultural Project, но в историю он войдёт под куда более коротким названием — Джонстаун.

Идея опять же звучала прекрасно. Общество без расизма и нищеты, общая работа, общая еда, дети растут вместе, старики получают уход. Никакой капиталистической гонки, никаких богачей, никакого одиночества. Многие участники совершенно искренне мечтали туда переехать.

И это важно: людей не обязательно тащить в ловушку силой, если ловушка выглядит как место, куда они сами давно хотят попасть.

Рай в джунглях оказался очень удобной тюрьмой

В 1977 году американская пресса начинает публиковать рассказы бывших членов Храма о насилии, контроле и злоупотреблениях. Джонс понимает, что дела становятся хреновыми, и перебирается в Гайану. За ним едут сотни последователей. Джонстаун, первоначально рассчитанный на гораздо меньшее количество людей, быстро переполняется.

И вот тут его удалённость внезапно оказывается главным преимуществом не для жителей, а для самого Джонса. Родственники далеко. Журналисты далеко. Американская полиция далеко. Нормальная независимая информация далеко. А Джим Джонс — рядом.

Днём поселение при этом могло выглядеть вполне обычно. Поля, дома, мастерские, кухня, медпункт, детский сад, тракторы, домашние животные. Люди действительно совершили колоссальную работу и построили среди джунглей маленький город. Там играла музыка, дети ходили на занятия, взрослые работали.

Только рядом существовала вторая реальность: длинный рабочий день, хроническая усталость, контроль переписки и телефонных разговоров, вооружённые охранники, бесконечные собрания и почти полное отсутствие возможности проверить то, что тебе рассказывает руководство.

А ещё по Джонстауну были развешаны громкоговорители.

Из них звучал голос Джонса. Днём, вечером, иногда ночью. Если сам он не говорил, могли включать записи. Ты завтракаешь под Джонса, работаешь под Джонса, пытаешься уснуть — снова этот ёбаный Джонс объясняет тебе мировую обстановку.

А мировая обстановка, если верить ему, была просто великолепная: Америка вот-вот превратится в фашистскую диктатуру, чёрных отправят в лагеря, социалистов уничтожат, ЦРУ уже окружает поселение, скоро начнётся ядерная война, враги придут за детьми и всех будут пытать.

И попробуй проверь. Ты в джунглях.

Сам Джонс к тому времени становился всё менее стабильным. Он употреблял амфетамины и барбитураты, мало спал, становился всё более параноидальным. И примерно здесь начинаются знаменитые «Белые ночи».

Людей могли среди ночи поднять тревогой и согнать в центральный павильон. Джонс объявлял, что поселение окружают враги, что скоро начнётся нападение, что американские военные идут за ними. Дальше начиналось обсуждение «революционного самоубийства»: мол, лучше умереть свободными, чем позволить врагам схватить и пытать детей.

Во время некоторых таких репетиций людям раздавали напиток. Они выпивали, после чего Джонс сообщал, что внутри был яд и теперь все умрут. Люди плакали, обнимались, прощались и ждали смерти. Потом выяснялось, что яд был ненастоящим. Это, оказывается, была проверка лояльности.

Психологически штука почти идеальная. Первый раз мысль «я только что выпил яд» вызывает животный ужас. Второй раз тоже. А потом ситуация начинает становиться знакомой: тревога, павильон, речь Джонса, напиток, разговор о смерти, ожидание и отбой. Смерть превращается из немыслимой вещи в процедуру, которую ты уже проходил.

Остаётся только однажды повторить всё то же самое, но положить в напиток настоящий яд.

В Джонстаун приезжают посторонние

Тем временем бывшие члены Храма и родственники людей, уехавших в Гайану, начинают всё громче говорить, что там происходит какая-то совсем нехорошая хуйня. Они создают группу Concerned Relatives — «Обеспокоенные родственники». Истории разные, но детали повторяются: людей контролируют, письма проверяют, существует вооружённая охрана, обсуждаются массовые самоубийства.

В конце концов этим заинтересовался конгрессмен Лео Райан. В ноябре 1978 года он прилетел в Гайану вместе с сотрудниками, журналистами и родственниками членов Peoples Temple, чтобы посмотреть на всё своими глазами.

Для Джонса это был кошмар. В его замкнутый мир едут люди, которых он не контролирует.

17 ноября делегацию всё-таки впустили в Джонстаун. И вечер прошёл почти сюрреалистично нормально: музыка, танцы, ужин, улыбающиеся жители. Некоторые совершенно искренне рассказывали, как им здесь хорошо. Райан даже сказал собравшимся, что многие люди, похоже, действительно считают это место лучшим в своей жизни, и зал ответил аплодисментами.

Это ещё одна деталь, которую легко потерять, если рассказывать историю как «девятьсот пленников». Все чувствовали себя по-разному. Кто-то хотел сбежать. Кто-то боялся. Кто-то ненавидел Джонса, но любил общину. Кто-то искренне верил Джонсу. Кто-то просто прожил внутри системы столько лет, что уже не понимал, куда ещё ему идти.

Во время этого вполне благополучного вечера один из жителей незаметно передал журналисту записку с просьбой помочь выбраться.

На следующий день желающих уехать стало больше. Несколько человек решили покинуть Джонстаун вместе с Райаном.

Для обычного руководителя коммуны это неприятность. Для Джонса — катастрофа. Потому что эти люди сейчас вернутся в США и расскажут про оружие, охрану, наказания, Белые ночи и всё остальное. После этого никакой утопии уже не останется.

18 ноября Райан, журналисты и группа желающих уехать добрались до небольшой взлётной полосы Порт-Кайтума. Пока они ждали самолёты, туда приехал трактор с прицепом. Внутри находились вооружённые члены Peoples Temple.

Они открыли огонь.

Конгрессмен Лео Райан был убит. Вместе с ним погибли журналист Дон Харрис, оператор Боб Браун, фотограф Грег Робинсон и Патриша Паркс, одна из участниц Храма, решившая уехать. Несколько человек получили ранения.

С этого момента у Джонса уже действительно не оставалось иллюзий. Его люди только что расстреляли американского конгрессмена. Вопрос был только в том, когда сюда придут власти.

Последняя Белая ночь

В Джонстауне людей снова собрали в павильоне. Запись этого собрания сохранилась; её обычно называют Death Tape — «плёнкой смерти».

И она очень хорошо разрушает миф о том, что девять сотен человек радостно и единогласно решили умереть. На записи женщина по имени Кристин Миллер спорит с Джонсом. Она предлагает искать другой выход, говорит о возможности уехать в Советский Союз, спрашивает, зачем должны погибать дети. Другие участники начинают её перебивать, Джонс отвечает, давление толпы нарастает, и постепенно её голос тонет.

Тем временем готовят напиток с цианидом.

Первыми яд начали давать детям. Маленьким его вводили в рот с помощью шприцев. Родители видели, как дети умирают, после чего наступала очередь взрослых.

И вот поэтому фраза «девятьсот сектантов совершили массовое самоубийство» очень удобная, но хреновая. Младенец не совершает революционное самоубийство. Пятилетний ребёнок не принимает политического решения умереть за идею. Его убивают.

Со взрослыми всё сложнее. Некоторые, вероятно, действительно приняли яд без физического принуждения. Но слово «добровольно» здесь вообще начинает ломаться. Человек годами жил в изолированной системе, несколько раз репетировал собственную смерть, считал внешний мир смертельной угрозой, находился среди вооружённых охранников и к моменту своей очереди мог уже видеть, что его дети мертвы.

Поэтому произошедшее сегодня часто описывают как массовое убийство-самоубийство. По крайней мере, такая формулировка не делает вид, что все присутствующие свободно проголосовали за один вариант.

Кстати, именно из этой истории выросло английское выражение drink the Kool-Aid — «слепо поверить общей идее». Только исторически есть маленькая смешная неточность: в Джонстауне использовали главным образом не Kool-Aid, а более дешёвый порошковый напиток Fla-Vor-Aid. Просто Kool-Aid был известнее, вот его название и приклеилось. Даже массовая смерть не спасает от силы брендинга.

Когда всё закончилось, в самом Джонстауне лежали 909 мёртвых. Больше трёх сотен были детьми. Ещё пять человек погибли на аэродроме Порт-Кайтума, ещё четверо членов Peoples Temple — в столице Гайаны Джорджтауне. Всего 918 человек.

Сам Джим Джонс яд не выпил. Его нашли среди мёртвых с огнестрельным ранением головы. Ему было 47 лет.

«Я бы сразу понял»

После таких историй очень хочется отделить себя от погибших. Они были фанатиками, а я нормальный. Они были доверчивыми, а я скептик. Они почему-то не заметили, что Джонс ебанутый, а я бы раскусил его через десять минут.

Может быть.

Только человек, пришедший в Peoples Temple в самом начале, не соглашался на Джонстаун. Он соглашался помочь раздать еду. Присмотреть за стариками. Пойти в церковь, где не унижают людей из-за цвета кожи. Провести вечер с людьми, рядом с которыми чувствовал себя нужным.

Если бы Джим Джонс в первую встречу сказал: «Здравствуйте. Я заберу ваши деньги, разрушу ваши отношения с близкими, заставлю вас доносить друг на друга, увезу в джунгли, поставлю вооружённую охрану и в конце убью ваших детей», ему бы совершенно справедливо ответили: «Джим, иди нахуй».

Но первое предложение было другим. «Давайте кормить голодных. Давайте старики не будут одиноки. Давайте белые и чёрные будут равны. Давайте деньги не будут важнее человека. Давайте попробуем построить нормальное общество».

И вот это предложение само по себе не было безумным.

Между ним и 18 ноября 1978 года не существовало одного огромного прыжка в пиздец. Была очень длинная лестница из маленьких уступок. Сначала ты отдаёшь организации несколько часов. Потом немного денег. Потом рассказываешь что-то личное. Потом соглашаешься, что лидер понимает ситуацию лучше тебя. Потом человек, который его критикует, начинает казаться врагом. Потом вокруг тебя остаются почти исключительно люди из общины. Потом уход кажется предательством. Затем — невозможностью.

А спустя годы ты сидишь в деревянном павильоне посреди южноамериканских джунглей. Рядом твои друзья, семья и дети. Перед тобой человек, которого ты очень долго называл Отцом, и он объясняет, что другого выхода больше нет.

Наверное, именно поэтому Джонстаун до сих пор настолько страшная история. Не из-за того, что там был какой-то невероятный злодей, способный одним взглядом загипнотизировать девятьсот человек.

А потому что всё начиналось не с очевидной ебанины.

Чудовище очень медленно выросло внутри вполне человеческой мечты сделать мир немного лучше.