Всего лишь 18⁠⁠

Глава 4

Все главы по порядку читать здесь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Потянулись долгие, изнуряющие дни походной рутины. На следующее утро между профессором и студенткой снова выросла привычная субординация. Настя, испытывая лёгкую неловкость после той полуночной болтливости, честно постаралась выкинуть лишнее из головы. Она упрямо загружала себя работой на раскопе, возвращаясь в лагерь одной из последних. Её принципы и привычка держать дистанцию работали без сбоев. Но всё же, когда на общих обедах за столом раздавался глубокий голос Новикова, она ловила себя на том, что прислушивается к его замечаниям внимательнее, чем к словам Петра Алексеевича. Ей, как отличнице, был глубоко интересен этот умный, сложный мужчина, хотя между ними по-прежнему стояла невидимая стена.

Сергей Степанович возвращался мысленно к той субботней ночи постоянно, хотя и пытался убедить себя, что это минутная слабость. Он ловил себя на том, что его взгляд в течение дня раз за разом, вопреки логике, безошибочно выхватывает среди десятков студентов на раскопе Настину светлую косынку. Оправдывая себя чисто научным интересом, он стал чаще подходить именно к её сектору — подсказать, направить, проверить глубину зачистки. Иногда он слишком долго задерживался, глядя на её полевой дневник. Он жестко держал сухую профессорскую маску, ещё не подозревая, что это наваждение копится внутри него и рано или поздно потребует выхода.

Вечерний лагерь уже вовсю гудел у костра, а в штабной палатке Настя Журавлёва вела свою тихую войну. Час назад Петров, неловко повернувшись с кружкой чая, залил её трёхдневный чистовик нивелировочного плана дальнего шурфа. Миллиметровка размокла, черная тушь из рапидографа поплыла грязными разводами, уничтожив половину отметок. Для отличницы Журавлёвой это был крах. Она не стала устраивать скандал и жаловаться Петру Алексеевичу. Она просто опустила брезентовый полог штаба, отрезая себя от лагерного гула, зажгла тусклый аккумуляторный фонарь, разложила чистый лист миллиметровки и пыталась по памяти, сверяясь со слепыми походными черновиками, восстановить профиль стенки раскопа. Работа шла туго, цифры не сходились, и от бессилия у Насти горели щёки.

Полог палатки тихо колыхнулся, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Настя вздрогнула и резко вскинула голову.В штаб вошёл Сергей Степанович. Профессор молча оценил масштаб катастрофы на столе, бросил взгляд на её сердитое, запылённое лицо с упрямо сжатыми губами и всё понял без лишних слов.

— Подвиньтесь, Настасья, — негромко, будничным тоном произнёс он, придвигая к столу второй раскладной стул.В тесном пространстве штаба сразу стало удушающе мало места.

Настя инстинктивно подобралась, отодвигаясь на самый край своего стула, удерживая дистанцию.— Сергей Степанович, не нужно, я сама справлюсь...

— Не глупите, Журавлёва, — сухо обрубил он её гордый выпад, раскрывая свой личный полевой блокнот. — Сами вы до утра здесь просидите. Заправляйте рапидограф, фиксируйте шаг. Я буду диктовать стратиграфию по своим дневниковым замерам, у меня дубликаты первых слоёв записаны. Начнём с третьего шурфа. Пишите: глубина метр двадцать, прослойка зольника...

Настя подчинилась. Работа пошла в быстром, звенящем темпе. Они сидели плечом к плечу, почти вплотную. Каждый раз, когда Сергей Степанович наклонялся над столом, чтобы указать пальцем на нужную сетку миллиметровки, Настя кожей чувствовала движение его плеча. В тусклом, колеблющемся свете фонаря его лицо казалось слишком близким. Профессор говорил ровно, но его глубокий, раскатистый голос в закрытой палатке вибрировал так, что Насте приходилось сильнее сжимать пальцами инструмент, чтобы линия туши не пошла криво. Новиков диктовал чётко, без пауз, но взгляд его раз за разом возвращался к её тонкой шее и выбившимся из-под косынки русым прядям. Внутри поднималась душная, неуправляемая волна. Взрослый, уважаемый мужчина, у которого дома осталась Марина с её вечной погоней за грантами, сейчас физически страдал от этой тесноты, борясь с глупым, неуместным желанием просто коснуться её волос.Настя чувствовала этот его взгляд. Её броня отличницы Журавлёвой давала осечку за осечкой. Из-за этого напряжения она то и дело путалась в цифрах, смущённо и густо краснея под тенью косынки.

Сделав очередную помарку в графе второго слоя, Настя, не глядя, потянулась рукой вбок, туда, где на краю стола лежал нож для подчистки туши. Но вместо холодного пластика её пальцы легли на теплую руку. Сергей Степанович, заметив её ошибку на секунду раньше, уже успел потянуться за инструментом, чтобы подать ей. Настя замерла. В тесной полутьме штаба её пальцы так и остались лежать на его сильной ладони. Она не отдёрнула руку сразу — то ли от неожиданности, то ли поддавшись какому-то странному оцепенению. Новиков тоже не шевельнулся. Он посмотрел прямо ей в глаза — пристально и тяжело. Это длилось всего секунду, но маска профессора и субординация осыпались полностью, вернув то, о чём оба молчали все эти дни. У Насти испуганно ёкнуло где-то под рёбрами.

Настя первая судорожно сглотнула, резко вернула руку назад к блокноту и упрямо наклонила голову ещё ниже, пряча горящее лицо. Сергей Степанович молча положил нож для подчистки на её край миллиметровки и глухо, с трудом возвращая голосу ровный тон, продиктовал следующую цифру...

Спустя два часа Сергей Степанович глухо произнёс — На сегодня всё, Настасья. Голос его прозвучал неожиданно уставшим. — План восстановлен. Идите спать.

— Спасибо... Сергей Степанович, — тихо ответила Настя, не рискуя посмотреть ему в глаза. Она быстро собрала свои инструменты и почти сбежала из штаба в прохладу ночной темноты.

Уже ночью, лёжа в своих палатках под мерный шум вековых сосен, оба плохо спали. Сергей Степанович до рассвета ворочался на раскладушке, задыхаясь от вины перед Мариной и этого сводящего с ума девичьего тепла. А Настя Журавлёва сердито куталась в спальник, до боли кусала губы и злилась на саму себя, упрямо и безуспешно пытаясь отмахнуться от его негромкого голоса, который до сих пор звенел у неё в ушах.