Серия «Я не жалею»

Дочка уехала.

Снова.

В первый раз — сама. Хлопнула дверью, как умеют только те, кому шестнадцать и кому тесно рядом с матерью. Матерью, которая перестала быть мамой. Он не остановил тогда. Стоял на крыльце и смотрел, как она уходит по дорожке к калитке — прямая спина, узкие плечи, рюкзак, решительность. Жена в гордыне своей сидела на кухне с прямой спиной. Молчала. Он перекладывал дрова.

Во второй раз — с ними. С военными. Или «Конторой»? С человеком, который пожал руку и сказал «берегу». Который смотрел в глаза, ровно и уверенно, и врал. Не со зла, наверное. Не из подлости. Из того особого места, откуда врут люди, которые знают что-то, чего тебе знать не положено, и решили за тебя — за всех — как лучше.

Он не профессионал. Не военный. Не из тех, кто читает по глазам и ловит микровыражения. Просто — отец. Этого достаточно.

Мальчишек тоже забрали. Отнесли к вертолёту, который стоял за посёлком. Мать поехала с ними — не отпустила, вцепилась, и никто не стал отрывать. Правильно. Так надо.

Младшие были у его родителей. Побудут ещё. Наверное, недолго.

Он остался. Не потому что не взяли бы. Сам.

Дом без людей — без детей — как дерево без листьев. Стоит, не падает. Но видно, что внутри — пусто. Что ветер проходит насквозь.

Полено к полену.

Руки помнят. Руки не думают о том, что позавчера вечером земля во дворе была белой. Что прилетели скорые, полиция, собирали тела, увозили наскоро побросав в машины. Что вчера утром приезжали люди в костюмах и ходили с приборами, и о чём-то спрашивали соседей, и записывали. Что стёкла в рамах — новые, вставили за два часа, молча, профессионально, как будто только тем и занимаются, что меняют окна.

Руки не думают. Думает голова.

Маринка.

Не его кровь. Его — выбор. Пятилетняя девочка, которая смотрела на него исподлобья первые полгода и не называла папой. Потом — назвала. Один раз, случайно, за ужином. Покраснела. Он сделал вид, что не заметил. Жена под столом сжала его руку так, что побелели костяшки.

С тех пор — его. Жена ревновала. Загружала работой, вешала пацанов.

Он как мог, помогал. Не уверен, что она замечала.

Приходилось лавировать. Не политик, не умеет вот так.

И вот — забрали. Во второй раз. Люди с оружием и даром, которые говорят правильные слова и делают необходимые вещи. Которые, наверное, действительно берегут. По-своему. Как умеют.

Не зря ведь упал тот, в серой броне.

Может и не врал.

Он положил последнее полено. Выпрямился. Посмотрел на небо — серое, октябрьское. Обычное.

Береги её.

Не просьба. Не приказ. Не слова даже — что-то, что живёт глубже слов. В том месте, откуда растут корни. Где не нужно имён и званий. Где отец — это отец, и больше ничего не требуется.

Зашёл в дом. Пустой, тихий, пахнущий чужим антисептиком и своей тоской. Сел за стол. Чашки — шесть штук, вымытые, на сушилке — смотрели на него.

Достал телефон. Посмотрел на дату и время последнего «в сети». Отложил.

Там, где они сейчас, родителей с детьми не соединяют. Разные миры. Связи нет.

Будет ждать.

Папка лежала на столе.

Он стоял у окна. За стеклом — плац, деревья, неумелая осень, которая делала своё дело без спешки и без жалости. Листья падали — по одному, по два, не торопясь. Никуда не денутся. Земля подождёт.

Руки за спиной — привычка, выработанная за сорок с лишним лет на службе. Не поза — способ существования. Руки, которые подписывали приказы, пожимали ладони, несли спящих детей. Руки, которые отпускали.

Всегда — отпускали.

Рапорт на столе — сухой, казённый, на полторы страницы. Сводка. Результаты. Рекомендации. Слова, которые ничего не весят и значат всё. «Операция проведена успешно.» Успешно — это когда все живы? Или когда задача выполнена? Или же когда и то, и другое, но цена такая, что «успешно» застревает в горле?

Он мог бы сесть. Мог бы открыть папку. Вычитать. Мог бы начать работать — как всегда, методично, без эмоций, разложив данные по полочкам и выстроив следующий шаг.

Стоял.

Мальчик на коленях. Сегодня утром. Голос, в котором не было ничего, кроме правды. «Простите.» Одно слово, полное до краёв.

Встань.

Единственное, что он смог. Не «прощаю» — это было бы ложью. Не «ты вырос» — это было бы оценкой. Не «я понимаю» — потому что понимать здесь нечего. Есть решения, которые нельзя ни простить, ни осудить. Можно только — принять. И жить с ними.

Как живёт он. Каждый день. С каждым именем в списке.

Марина Алексеевна Блинова. Восемнадцать лет. Серое лицо, кровь из ушей, запёкшаяся на щеках и шее, пальцы, которые ломали реальность, чёрный узор под кожей. В рапорте — «инициация прошла успешно, субъект стабилен». В жизни — девочка, которая лежала на мокрой траве после убийства — ликвидации — шестерых вооружённых лиц.

Которая задала вопрос о других, когда очнулась в медблоке.

Он закрыл глаза.

Его дети. Все — его дети. Каждый, кого привозили на базу с испуганными глазами и руками, которые не знают куда себя деть. Каждый, кого он отправил в бой и ждал у экрана, считая минуты. Каждый, кого не дождался.

Сорок пять лет в погонах. Жена ушла через год после внучки. Могилы рядом. Сын вырос без него — и вырос чужим. Внуков видит по праздникам. Дочь отвернулась, когда он не пришёл на похороны. А он не мог свою Снежинку запомнить в гробу. Она так и осталась в памяти как на фотографии.

Фотография на столе — единственная — не семейная. Групповая. Первый выпуск.

Половина — в земле.

Береги их.

Он говорил это каждому командиру, которого отправлял. Не вслух — вслух были приказы, координаты, позывные. Но между строк, между словами, в паузах, которые длились чуть дольше положенного — всегда одно и то же.

Береги.

Потому что я не могу. Потому что моё место — здесь, у окна, у экрана, у телефона, который звонит тогда, когда уже поздно. Потому что генерал не бегает по полям с автоматом — генерал стоит и ждёт. И это — самое тяжёлое, что есть на свете.

Тяжелее, чем бой. Тяжелее, чем раны. Тяжелее, чем колени на холодном полу и слово «простите».

Ждать.

Он открыл глаза. За окном ничего не изменилось — плац, деревья, осень. Листья падали.

Там внизу, в изоляторе, лежит связанный человек. С вопросами, которых пока не задали. С ответами, которые могут оказаться страшнее вопросов. С которым должен первым переговорить именно тот упрямый своенравный мальчишка, который очень быстро стал похож на него. Наверное, надо бы гордиться таким сыном.

А он не мог. Потому что вырастил такого же как он сам. Который также будет беречь. По-своему.

Где-то в позавчерашнем дне остались лежащие в медблоке — девочка с серым лицом и женщина, с маленьким гребнем в изголовье. Мальчик с вывихнутыми иссиня-чёрными руками, стискивающий зубы, когда их осматривала ещё одна девочка с глазами зрелой женщины. Мужчина с чужими шрамами на руках и зверем, который метался так, что его видели даже непричастные. Два мальчишки, готовые на что угодно, чтобы помочь сестре.

Его дети.

Он отошёл от окна. Сел за стол. Открыл папку.

Первая страница — список. Имена, звания, статус. Живые — чёрным. Раненые — синим. Мёртвые...

Мёртвых не было.

Сегодня.

Он достал карандаш — старый, привычный, оставшийся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Сделал пометку на полях. Одно слово, которое никто, кроме него, не прочтёт. Которое он писал после каждой операции, где все вернулись.

Одно слово.

Поднял голову. Посмотрел в окно.

Листья падали.

Потом позвонил. Служебный, внутренний. Номер, по которому родителей не соединяют. Но генералу — можно.

Трубку снял мужчина. Голос хриплый, уставший — голос человека, который ждал этого звонка и боялся его.

— Алексей Петрович?

Молчание. Хриплый вдох.

— Да. Вы кто?

— Антон Тюрин. Я работаю с вашей дочерью.

Молчание. Долгое — но другое. Не страх. Узнавание. Голос, который стоит за людьми с оружием. Голос, который решает.

— Она...

— В порядке. Отдыхает. Мальчики тоже. Ваша жена с ними.

Выдох. Длинный, рваный. Так выдыхают, когда отпускает.

— Я звоню сказать: она — удивительный человек. Вы вырастили... — Он остановился. Подобрал слово. — Вы вырастили сильного человека, Алексей Петрович. Она спасла своих братьев и наших бойцов. И она просила передать, что с ней всё хорошо.

Тишина. Другая — тёплая, полная.

— Спасибо, — хрипло сказал мужчина.

Одно слово. Генерал знал ему цену.

— Берегите её, — добавил голос. Тихо. Как в первый раз — когда жал руку человеку, который врал.

— Берегу, — ответил Тюрин.

И повесил трубку.

Посмотрел на карандашную пометку на полях рапорта.

Одно слово, которое кроме него никто не прочтёт.

Живы.

Потом посмотрел на левую. Приподнял. Поморщился от света. Вспомнил посёлок.

Пальцы — свои. Живые. Обычные. Не белые, не восковые — нормальный цвет, нормальная кожа. Но на тыльной стороне — тонкие тёмные полоски. Как лопнувшие капилляры, застывшие под кожей рисунком. Узор — хаотичный, неровный, похожий на трещины в пересохшей глине.

Отпечаток. От того, что прошло сквозь меня — и не вернулось.

Присмотрелся. Не сосуды — иное. Как татуировка разрядом — молния, пробившая путь под кожей. Перевёл взгляд выше —  на середине локтя рисунок исчезал.

Согнул и разогнул пальцы. Без усилия. Получилось. Болело — тупой, глубокой болью, как бывает после обморожения. Но получилось. Вспомнил Костю. Вздрогнул. Боль — родная, почти привычная, не мешала. Только не давала забыть.

Вторая рука — такая же. Те же нити рисунка, та же боль. Не стал дёргать сильнее, чтобы не растревожить иглу в вене.

В ушах всё ещё звенело. Я потянулся, потрогал. Не знаю, чего искал. Источник звона? Тянуло тонко, на одной ноте, без перерыва. Как если бы кто-то ударил по камертону и забыл его остановить.

— Лежи, — сквозь звон проник голос. Настин. Уставший. Но командный.

Она сидела в углу. За столом, заполняла журнал — дежурила. Сколько? Я попытался спросить — и обнаружил, что губы слушаются, но язык не очень. Успел испугаться. Слова пришли третьей попыткой.

— Давно?

— Сутки с лишним. — Она отложила блокнот. — Почти двадцать восемь часов. Ты то уходил, то возвращался. Горячев сказал — организм решает, сколько ему нужно.

Я закрыл глаза. Двадцать восемь часов. Значит — ночь, день, снова ночь. Что было. Что стало.

— А вы как?

— Хреново, Лёш. Я пыталась к тебе пробиться, так меня твой Зверь чуть не порвал, пока я ему объясняла, что хочу делать. — Она вздрогнула. В голосе были слышны незнакомые нотки.

Настя боялась.

— Так ты что-то смогла сделать?! А как же иммунитет?

— Не смогла. Так не пустил. И второй раз я не пойду. — Несколько секунд молчания сказали больше, чем слова. — Прости.

Не просто боялась. Сунувшись раз в страхе за меня, она едва ускользнула в страхе за себя и других.

Что же я за монстр?..

Сознание нащупало важный якорь.

— Марина?

Настя молчала. Недолго, но я услышал её боль и переживания.

— Через стену. В соседней палате. — Она говорила ровно, медицински. — Вас когда сюда везли — твой Зверь метался между вами двумя. Даже не маги краем сознания видели и воспринимали.

Я дёрнулся, пытаясь понять, что происходит.

— Да ты лежи-лежи. В сознание пришла раньше тебя. С ней проще было, она не сопротивлялась. И охраны такой не было.

— А её братья?

— На базе. С матерью. Толик с ними и Слава с Лёней. — Она чуть улыбнулась — вымученно, на секунду. — У них вроде только истощение, но организмы молодые, всё нормально. Брат нашёл подход.

Конечно нашёл. Четырнадцатилетний маг, который сам прошёл через это — кому как не ему.

Я лежал и смотрел в потолок. Белый. Ровный. Без трещин.

— Пленник? — Слова давались с трудом. Крепко меня приложило.

— Живой. Связанный. В изоляторе. Тюрин лично контролирует. Сказал — действительно, очень важно, чтобы именно ты поговорил. Его врачи без нас в медицинской коме держат. Нам, пока он в изоляторе — ловить там нечего.

Решили не проводить экспресс-допрос. Значит — что-то из ряда вон. Значит — ценность настолько высока, что жертва времени допустима. Мысли разлетались воробьями. Сосредоточиться было невмоготу.

Хорошо. Потом.

Потом.

Дверь распахнулась.

Не открылась — распахнулась. С тем ударом о стену, после которого ручка оставляет вмятину в штукатурке. Штукатурки не было — был пластик панелей. Дверь отлетела обратно и получила повторный удар. Настя подскочила — рефлекс, не испуг.

Татьяна.

Она прошла мимо Насти как мимо мебели. Не оттолкнула — хуже: не заметила. Настя отступила сама — что-то в лице Тани было такое, что заставляло уступить дорогу.

Я видел это лицо.

Не однажды. Первый раз — когда она шагнула вперёд на брифинге и повысила голос на Тюрина в беспокойстве за Веру. Видел в интернате — когда она бежала к контуженому бойцу, не думая о себе. Видел потом — когда она лежала на земле с выгоревшим боком, а я полз к ней, подтягивая безжизненные ноги.

Сейчас ярость этого лица была направлена на меня.

— Ты… — сказала она.

Одно слово. Щелчок обоймы. Лязг затвора.

Удар пришёл открытой ладонью — по левой щеке, тяжёлый, с оттяжкой. Голова качнулась, в ушах — звон поверх звона. На этот раз понятный, честный. Капельница удержалась — правой рукой дёрнулся было защитить лицо, остановился.

— Ты знал! — Второй удар — тыльной стороной по правой. Хорошо бить лежащего на подушке — удобно. — Ты привёз её туда! Специально! Сволочь! Ты планировал.

Костяшки пальцев треснули под скулу, заныло. Отдало в зубы.

Противно.

Третий удар я перехватил — не рукой, просто повернул голову навстречу, и её ногти процарапали кожу.

Настя стояла у стены. Не вмешивалась. Смотрела — я поймал её взгляд на секунду. В нём не было ни удивления, ни осуждения. Только — понимание. Как будто она ждала этого и решила не мешать.

Или всё же ждала?

— Тань, — попробовал было я привлечь её внимание.

— Молчи! — Она замахнулась снова — и не ударила. Рука повисла в воздухе, пальцы сжались в кулак и разжались. — Я… Я сейчас как тогда он. Саша. Когда ты спас, а он… Помнишь? Помнишь?! — Её голос дрожал. Она пыталась собрать его во что-то сильное, а он рассыпался эмоциями.

Искренними.

— Помню.

— Тогда ты спас меня. Мою жизнь. А сейчас… Сейчас сломал чужую. Ей восемнадцать, Лёша. Восемнадцать! — Дрожь стала главной. Таня выплёскивала боль. Боль за всех.

Валькирия. Она не знала кого спасать. И как.

— Она лежит. Там, за стеной и не плачет. Понимаешь? Не плачет. — Она махнула рукой. — Ни сама. Ни с матерью. Лучше бы плакала. Ревела, билась в истерике.

Я знал. Те, кто не плачет — те приняли. Приняли и понесли. А это значит — внутри что-то перестроилось. Навсегда. Как у меня — после допроса. Как у Тани — после сожжённого подвала. Человек, который принял — он уже иной. И того прежнего уже не вернуть.

Таня села на край кровати. В ногах. Тяжело, почти упала. Руки — на коленях, кулаки белые. Она смотрела не на меня — в стену, заставляя не отвлекаться от того, что бурлило в душе и сознании — перемалывало, переваривало, не справлялось.

— Ты же мог по-другому?

Её вопрос прозвучал утверждением. Математическим доказательством.

Кому только?

Её голос был чужим. Постаревшим. Мне сделалось тоскливо.

— Ты же мог озвучить это вслух. Проговорить заранее. Объяснить Марине. Взять меня, Бориса, Родиона. Вообще больше людей, чтобы не рисковать, чтобы не делать такие вещи…

Слова были правильными, но что я должен быть ответить?

— …мог договориться о приказе. Отдать выше, тем, кто принимает решения, кому это по чину!..

— И сделать виноватыми всех кроме себя, да?

Её плечи дрогнули. Один раз. Второй.

— Дурак. — Голос сломался. — Какой же ты дурак.

Она повернулась, ткнулась лбом мне в грудь. Плечи тряслись — мелко, беззвучно. Не рыдания — глубже. Та разновидность плача, которая приходит, когда человек понимает что-то такое, что не помещается в слова, и тело справляется единственным доступным ему способом.

Я положил руку ей на затылок. Кисти с чёрным узором под кожей — на тёмных волосах. Не утешение. Просто — есть. Рядом. Здесь.

Настя тихо вышла. Закрыла дверь — мягко, без щелчка.

Таня дышала мне в грудь. Горячо, неровно. Потом — ровнее. Потом — подняла голову. Лицо мокрое, глаза красные, нос — тоже. Некрасивая. Настоящая.

— Ты не имел права, — шмыгнула она носом. — Но я понимаю, почему.

Сейчас я не имел права молчать.

— Потому что тогда пришлось бы кому-то другому… Всегда должен быть тот, кто несёт на себе.

Всхлип.

Тишина.

Дверь открылась.

На этот раз не распахнулась — открылась. Медленно, осторожно. С тем тонким скрипом, который хотят удержать, меж тем показывая, что уединение нарушено, и сейчас появится новое действующее лицо.

Проклятое подсознание опять подсунуло «всплывающий текст». Поморщился всем телом, заставив Таню подняться в желании понять, что произошло.

Марина.

Бледная. Нет — бледная не то слово. Серая. Цвет лица, который бывает после большой кровопотери или после чего-то, для чего у медицины ещё нет терминов. Волосы — несмотря на явную болезнь, аккуратно расчёсаны. Чувствуется женская рука. Мать?.. Больничная одежда — такая же на мне, серая, безликая.

Она стояла в дверях, держалась за ручку двери — не от бессилия, а чтобы успеть захлопнуть. Смотрела.

Не на меня.

На Таню.

Татьяна повернула голову — увидела. Что-то в её лице дрогнуло. Она отстранилась от меня — резко, как будто обожглась. Как будто то, что её застала плачущей на моей груди, было невыносимым — не из-за стыда, из-за неуместности, из-за страха, что плач неверно будет понят. Она плакала за Марину. И Марина это видела.

Марина подошла. Не ко мне.

К Тане.

Взяла её за руки. Обе. Своими — серыми, с теми же тёмными полосками что у меня, только тоньше, и… глубже? длиннее? Как карандашный рисунок — мой набросок, её — чистовик.

— Не надо, — сказала Марина. Тихо. Без надрыва, без слёз, без обвинений. — Я всё понимаю. Так было нужно.

Три слова.

Я слышал их — и каждое входило в сознание отдельно, с промежутком, как гвозди под ударом опытного плотника. Так. Было. Нужно. Не оправдание — признание. Не прощение — что-то большее. Или меньшее. Принятие, которое невозможно заслужить.

Восемнадцатилетняя девочка пришла из одной палаты в другую и говорила тридцатидвухлетнему офицеру то, что он сам не смог сформулировать за всю свою жизнь. Не словами — действием. Тем, что она не пришла к нему. Пришла к той, кто рядом. Объяснять не тому, кто виноват — а той, что плачет.

Потому что Марина уже приняла. А Таня — ещё нет.

Зверь заскулил.

Тихо. Тонко. Жалобно. Так скулят собаки, которые не понимают, что происходит — когда хозяин плачет, когда в доме кто-то умирает, когда мир перестаёт работать по тем правилам, которые они знали. Зверь — высший хищник, столкнулся с тем, что предательство, подлость оправдывают.

Не самооправдание, а тот, кого он защищал, от кого предавший оттащил, оторвал. Не дал защитить.

У Зверя не было категории для этого. «Свои» — знал. «Враги» — знал. «Угроза» — знал. Но «своя, которая прощает за то, что ты с ней сделал, и утешает другую свою, которая плачет за неё» — этого в нём не было. Не существовало. Не помещалось.

У меня тоже этого не было. Теперь было.

Зверь сломался.

Ненадолго — на секунду. На одну секунду хищник, который жил во мне, защищал моих, убивал врагов, выл на луну, скалился на весь мир и на меня самого — превратился в щенка. Потерянного, оглушённого, не знающего куда бежать.

И этой секунды хватило.

Темнота пришла снова — мягкая, тёплая, безразличная. Как одеяло, которое натянули на голову. Последнее, что осталось отпечатком в сознании — Маринины руки, держащие Танины. Тёмные линии на серой коже. Два узора — похожие, но разные. Как почерки людей, которые писали одно и то же слово, но каждый — по-своему.

Последнее что слышал — не слова. Дыхание. Три женщины в одной комнате — Настя за дверью, Таня на кровати, Марина у неё. Три разных дыхания. Три разных правды.

И ни одна из них — не моя.

Второе пробуждение было тише.

Без провала — просто сон и не-сон, граница между которыми размылась. Я открыл глаза и сразу понял — утро. Свет за окном стоял косо, по-осеннему, серебристый.

Палата была пуста. Капельницу убрали — на сгибе локтя пластырь и ватка. На тумбочке — стакан воды, таблетки в таблетнице, записка Настиным почерком: «До еды — в ячейке УТРО, после — ОБЕД. Еда в термосе. Позвони, если что-то нужно. Мы с Костей.»

Я выпил таблетки. Термос нашёлся на средней полке тумбочки. Звать никого не хотелось. Вспомнил, что «до еды» — это хотя бы минут за пятнадцать. Лёг, чуть не заснул.

Умница Настя знала, что терпеть не могу больничную еду, принесла из столовой суп с фрикадельками, хотя я бы, наверное, съел и запечённый окорок.

Голова кружилась — не сильно, терпимо. Ноги — странно. Болтались сейчас из подкатанных штанин. Укороченная и совсем короткая. Маячили. Лезли в глаза.

Последнее время я научился их не замечать вот так. Почти привык к механическому продолжению себя. Теперь откат. Гадливенько почему-то стало.

Чуть не подавился супом.

Выдохнул. Посидел со взглядом в стену.

Доел.

Таблетки выпил почти сразу, выжидать не стал.

Нужно было выбираться отсюда.

Без уже ставшего родным экзоскелета путь к шкафчику занял слишком много времени. Босиком по холодному керамограниту — то ещё удовольствие. Но хотя бы муть из головы изгналась болью. Такой привычной, такой близкой.

Благо, тумбочка была на колёсиках. Так, опираясь на неё, подпрыгивая и семеня, я доскакал до цели. Искренне надеялся, что если тут есть камера, то наблюдатель куда-то отлучился.

Дверь шкафчика открывал, как будто боялся, что там сидит Бука и ждёт момента, чтобы выпрыгнуть. Был бы номер, если бы там не было ожидаемого.

Было.

На вешалке висел строгий, выглаженный китель. С майорскими погонами. С орденом. Под ним такая же отутюженная рубашка. На второй — брюки. Стрелки — порезаться можно.

Новая пара носок.

Ботинки. Те самые. Старые, с подогнанной подошвой. Правый — плюс девять сантиметров. Левый — плюс два. Но с дополнительным весом, чтобы не казались слишком разными. Тяжёлые, грубоватые, честные, ненавистные. Кто-то принёс их сюда — Настя, наверное. Или Евгения, которая знает про вещи то, чего не нужно объяснять.

Или Таня. Почему-то эта мысль согрела душу.

Я надел их.

Медленно. Правый — как всегда: ногу внутрь, затянуть, проверить. Компенсация, которая никогда не станет равенством. Левый — проще, быстрее.

Взял трость из шкафчика. Встал. Опёрся. Прошёл, почти не стуча по полу.

Хромота. Знакомая, привычная. Сейчас она — точка опоры… точка сборки души.

Надел фуражку. Привычным жестом выставил кокарду.

В медблоке дверь в соседнюю палату была приоткрыта. Из узкой полосы на пол и стену падал фиолетовый свет. Кварцевание. Марина, очевидно, уже ушла.

Я медленно шёл по коридору базы и думал о том, как пять лет назад шёл по другому коридору — больничному, с костылями — и ненавидел каждый шаг. Ненавидел подошву, ненавидел ноги, ненавидел людей, которые это с ними сделали. С тех пор я научился не ненавидеть. Научился ходить. Получил экзоскелет, получил оружие, получил силы, получил людей и в подчинение, и рядом.

Научился использовать людей. Как Тюрин. Как те, кого ненавидел.

Мысль легла как элемент пазла в картинку. Как будто только её и ждали.

Хорошо, что навстречу почти не попадалось людей. Здороваться с каждым, перекладывая трость из руки в руку было бы тем ещё квестом.

Но всё же пришлось.

Навстречу вышли Ян, Сергей и Ильяс. Руки татарина были с отчётливыми синяками, но вывихов не было. Наверное, Настя постаралась.

Офицеры были без головных уборов и не совсем по форме, пользуясь атмосферой вольницы. Старлей обратил внимание на орден. С пониманием сделал жест губами. Мол, силён, ничего не скажешь. Полуян, по-моему, знал раньше.

Протянули руки, крепко пожали.

Татарин же выполнил приветствие строго по-уставному, не задержав чуть дрогнувшую кисть у виска ни на миг дольше, чем это предписывалось. Обратился.

— Товарищ, майор, разрешите идти?

— Разрешаю.

Ильяс развернулся через левое плечо и строевым шагом ушёл от нас.

Сергей с отвисшей челюстью смотрел на эту эскападу и, повернувшись спросил:

— Что вообще происходит?

Ян открыл было рот, чтобы высказать свою точку зрения на конфликт. Думаю, он сказал бы правду. Но мягче, защищая меня. Всё же он тоже армеец, а в военных училищах объясняют не только про командование, но и про более серьёзные вещи.

— Ильяс сейчас ненавидит меня за то, что я вовлёк Марину в процесс инициации, ещё и манипулировал так, что вся команда была под прицелом очень сильного мага-ренегата.

— А ты? — Сергей подзавис после моих слов.

— А я это сделал. — Слова падали как кубики в тетрисе. Неудобные, не хотели занимать своё место. — А дополнительный повод для ненависти — это если он говорил с Мариной и знает её отношение к произошедшему.

— Её ненавистью к тебе дышит? — Вопрос был правильный. Но старлей не настолько знает Марину.

— Нет. Её принятием того, что я сделал правильно.

До Сергея дошло.

— Б…

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Так точно…

Провожать они меня не стали. Каждому нужно было подумать о чём-то своём.

Кабинет генерала был в конце коридора второго этажа. Я поднимался по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой, без перил. Каждый шаг — как шаг. Не больше. Глухой стук керамопластовой насадки на трости — и когда только Яков успел — задавал неспешный темп.

Наверное, я боялся и тянул время.

Зверь шёл рядом. Молчал. После вчерашнего — или позавчерашнего, я не был уверен — он стал тише. Не слабее, тише. Как будто что-то в нём перестроилось — не сломалось, именно перестроилось. Он больше не скулил. Но и не скалился. Проявлялся в моменты разговора, вопросительно поглядывал мне в глаза. Просто — был.

Дверь.

Я постучал.

— Войдите.

Жени не было.

Генерал стоял у окна. Не за столом — у окна. Смотрел на плац, на деревья, на осень, которая делала своё дело без спешки и без жалости. На нём была форма — как всегда, без единой лишней складки. Руки за спиной.

Я немного позавидовал — он знает куда их деть.

Тюрин обернулся.

Посмотрел на меня. На ботинки — задержал взгляд на секунду. На руки — тёмные полоски под кожей. На лицо — следы Таниных ударов, которые, наверное, ещё не сошли.

Ничего не сказал. Ждал.

Я прошёл три шага до середины кабинета. Три неуставных шага. С тростью. Три шага на девятисантиметровой подошве. Три шага, в которых было всё — хромота, боль, и упрямство, с которым я ходил все эти годы.

Встал на колени.

Механики не было. Компенсации не было. Правая нога согнулась больнее левой — как и положено ноге, которая на семь сантиметров короче. Колени ударились в пол — оба, разом. Полыхнуло внутренним огнём. Контраст с ледяным керамогранитом.

Положил трость.

Снял фуражку. Держал на согнутой руке.

Тюрин не пошевелился.

— Простите, — сказал я.

Одно слово. Переполненная чаша. Я не планировал говорить больше — и не смог остановиться.

— За пять лет. За обиды, которые... — голос подвёл, сорвался, пришлось переждать, давя в себе лишнее, — которые не стоили тех людей, которых я мог найти, спасти, вытащить. За офицера, который решил, что его боль важнее службы.

Тишина.

— Восемнадцатилетняя девочка оказалась взрослее меня. — Я смотрел в пол. — Она сказала «так было нужно» — и пошла утешать чужого ей человека. А я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит, лелея свою ненужность.

Керамогранит. Холодный. Серый. С мелкими царапинами от стульев. Длинная. Я посчитал изломы. Один. Второй. Третий. Дальше не было видно в тени стола…

Генерал молчал.

Долго. Так долго, что я успел услышать — за окном ветер шевельнул ветки. Где-то в коридоре прошёл кто-то, ругаясь через коммуникатор. Где-то внизу засмеялись — коротко, молодым чистым голосом. База жила. Люди жили.

Шаги. Негромкие, размеренные. Аккуратные. Он подошёл.

Рука легла на плечо.

Тяжёлая. Тёплая. Без давления — просто легла. Как кладут руку на плечо человеку, которого не нужно ни утешать, ни прощать, ни наказывать. Которого нужно просто — поднять.

— Встань, — сказал Тюрин.

Я встал.

Без трости, не опираясь руками о пол. Не проронив ни звука.

Он смотрел на меня. Не как генерал на подчинённого. Не как наставник на ученика. Не как отец на сына. Как-то иначе — я не нашёл слова тогда и не нахожу сейчас.

Он не сказал «я тебя прощаю». Не сказал «ты вырос». Не сказал «теперь ты понимаешь».

Он вообще ничего больше не сказал.

Всё, что нужно, он говорил мне раньше.

А сейчас — отпустил плечо. Вернулся к окну. Встал, как стоял — руки за спиной, взгляд на осень.

Я подобрал трость, поправил фуражку и вышел.

Не прощаясь. Теперь он всегда со мной. Ещё одна часть меня.

В коридоре было тихо, как будто специально разошлись, чтобы не мешать. Я прислонился к стене. Постоял.

Зверь лежал у ног — свернувшись, как после долгого бега. Не спал. Просто — был рядом. Там он не решился выглянуть. Соблюдал дистанцию.

Из-за угла появился Яков. Посмотрел на меня. На ботинки. На лицо. Перевёл взгляд на Зверя. Ничего не спросил — просто встал рядом. Плечом к стене, как будто тоже устал и тоже решил постоять.

Мы молчали.

За окном в конце коридора — осень. Серая. Та же, что и вчера, та же, что будет завтра. Деревья роняли листья — без спешки, без драмы. Просто — время.

В изоляторе внизу лежал связанный человек, убивший не один десяток бойцов. Которого чуть не убила тоненькая девчушка, первый раз в жизни потянувшаяся к силе. Человек, который умеет вынимать то, чему нет названия. И которого привёзли сюда в браслетах, переломанного после выстрела из невозможного оружия, человеком, который не должен был встать.

Нижний Новгород — город контрастов. Я ухмыльнулся сам себе, не пытаясь спорить с подсознанием.

Впереди вопросы. Много вопросов. И для каждого из должен будет найтись свой убийца.

Но это — потом.

Сейчас — стена. Коридор. Яков рядом. Тишина.

— Судака хочешь?

Я посмотрел на него.

— Хочу, — сказал я. — Очень. Но потом.

Он кивнул.

Мы пошли.

Развернулся бежать.

Зверь не дал думать. Его рывок, коса рванула сама, раньше мысли — горизонтально, обухом. Если у нематериального есть обух — опять рефлексии некстати. Не убить — остановить.

Драйвер упал — но не замолчал. Заскулил. Тонко, мерзко, как бывает, когда человек не верит, что это с ним.

Хотелось сплюнуть. Тошно.

Я стоял над ним и смотрел.

Молодой, лет двадцать пять, в тяжёлом бомбере, берцах, испуганный собственной властью или привыкший к ней — не разобрать. Лицо — обычное, из тех что не запоминаешь в толпе. Но глаза… глаза — нет. Глаза всё же были привычны к власти. К тому, что его слушаются, выполняют, боятся.

Презрение, въевшееся в мимику, — не наигранное, не надетое. Взрощенное. Как у человека, который командовал марионетками достаточно долго, чтобы перестать видеть в них людей.

Сейчас в них клокотало иное смесь ярости и страха. Он смотрел на меня снизу-вверх: на косу, на прорывающееся тёмное пламя на кулаке, на лицо, закрытое забралом шлема, и видел — нет, чувствовал нечто, от чего его презрение осыпалось как штукатурка.

Ударил молнией.

Не сильной — отчаянной. Коротким бело-голубым росчерком, от правой ладони, почти в упор. Инстинкт, не решение. Как кусается загнанное животное — без расчёта, только бы хоть что-то.

Лезвие косы приняло разряд. Тихий звон. Искра.

Само — я не планировал, не ставил блок. Я даже не поймал движение Зверя. Просто коса оказалась на пути. Молния ударила в призрачное лезвие и растеклась по нему — белое по чёрному, на секунду осветив всё вокруг холодным мертвенным светом. И сразу погасла. Впиталась. Как вода в песок.

Я вспомнил сон — тот самый. Когда закрывал стоящих за спиной.

Или не сон. Тренировка?

Кукловод пятился — на руках, на локтях, ногами отталкиваясь от мокрой земли. Презрение сдохло окончательно. На его месте — голый, чистый, незамутнённый страх. Хищник наткнулся на высшего. Ужас, который не спрятать ни за какой властью.

Споткнулся о корень яблони. Упал на спину. Замер.

Зверь рванулся к горлу.

Я чувствовал врага — власть, ненависть, презрение. Кукловод. Тот, кому всё равно, что стало с теми, в чьё отсутствие души, он запускает руки, как в перчатки... Тот, кто готов пустить по венам душу, вынутую из жертвы. Зверь ненавидел их.

Кривое зеркало. Кривое. Зеркало… Не смотреть. Разорвать. Уничтожить. Стереть.

Почти.

Не сейчас.

Не жалость —расчёт. Мелкий, как обмен ваучера на водку. И расчёт был тем, что делало его хуже жалости.

Кукловод умрёт. Скоро. Если не от моей руки — то от того, чем его сделали. Пётр, вырвавшийся из этой ямы, ясно дал понять: драйверы — расходный материал. Биохимия, на которой держится связь с нулями, выжирает организм изнутри. Полгода — и то, что осталось от человека, перестаёт функционировать. Их создатели знают это. Им всё равно.

Он всё равно умрёт.

А сила, которую он накопил, управляя нулями — чужая боль, чужой страх, спрессованные в плотный горький ком — уйдёт. Растворится. Пропадёт. Как не было.

«Что с бою взято — то свято.»

Мысль пришла готовой, отформатированной, с печатью одобрения. Красивая мысль. Удобная. Мысль, которая превращает воровство в трофей.

Зверь согласился мгновенно. Для него вопроса не было — добыча есть добыча. Стая голодает — охотник берёт. Просто. Честно.

Для меня — не просто.

Я присел рядом с кукловодом. Он дышал часто, мелко, загнанно. Смотрел снизу-вверх — и в его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось отвернуться. Не ненависть, не мольба. Понимание. Он уже догадался, что сейчас произойдёт.

Я прикоснулся к его голове.

Меня вывернуло наизнанку. Я видел безвольного человека, которого тащат мои придатки. Я чувствовал каждого из них. Я знал, что мне дадут ещё одну дозу, которая позволит протянуть ещё год. Это пьянило. Я смотрел на бесчувственную тушу и предвкушал боль и наслаждение, которое испытал уже однажды. Я…

Меня выбил из этой мерзости Зверь. Он скалил зубы в дикой ярости, на губах алело. По моей руке внутри перчатки текла кровь. Боль была неиллюзорной. Но и воспоминания не были обманом.

Он совершенно точно притащил минимум одного человека своим хозяевам. И знал, что с ним стало. И хотел ещё и ещё.

Я тоже. Знал. Хотел.

Разница была в том, что мне было стыдно.

Я протянул руку, теперь зная, что делать. Коснулся — не ударил, не вцепился. Просто — положил ладонь на грудь. Зверь покосился на меня, рыкнул — только посмей снова, потянулся — жадно, нетерпеливо. Я придержал его. Не дал рвануть. Медленно. Аккуратно. Как пьют воду, которая может быть отравленной — по глотку, морщась, ожидая каждую секунду что станет хуже.

Сила пошла.

Горькая. Не как в прошлый раз — там была ярость, огонь, океан, чужое торжество, сменившееся чистым страданием. Здесь — тонкая мутная струя. Вкус чужого страха, разочарования. С привкусом десятков людей, чью волю этот парень выкручивал как тряпку — каждый день, равнодушно, по работе. С болью человека, пережжённого в золотистый кристалл.

Мне хотелось блевать. Лицо врага, остающегося в сознании, давило. Его не было жалко. Но и ощущения победы не было. Вор. Мелочный вор, шарящий по карманам в гардеробе.

Я заставил себя вернуться в сознание. Дело сделано и нужно доводить до конца.

Зверь пил — не с наслаждением, как в прошлый раз. С брезгливостью. Как пёс, который лакает из лужи потому что другой воды нет.

Каждая секунда — «так надо». Не останавливаться, не прерываться. До дна. Пригодится.

Я убеждал себя, через силу глотая силу — ублюдочные каламбуры от ненужной сейчас рефлексии. Марина. Братья. Если придёт Хирург — понадобится всё.

Если.

Когда.

Разум работал... Лучше бы нет. Совесть — тоже. И совесть говорила: ты не зверь. Это выбор. Твой выбор. Ты знаешь, что делаешь. И то, что он умрёт через год — не оправдание. И то, что он уже брал — тоже. Ты берёшь у живого. У того, кто смотрит на тебя снизу-вверх и понимает.

Кукловод затих, опустошённый. Глаза — открытые, стеклянные. Рот — приоткрыт. Последнее движение души. Лицо — серое, ввалившееся, постаревшее на двадцать лет за минуту.

Я убрал руку.

Посмотрел на неё. Чистая. Без крови, без следов. Как будто ничего не было.

Было.

Встал. Отвернулся.

От себя?

Внутри — горький ком чужой силы. И горький ком чего-то своего, для чего у военных нет термина, а у остальных людей — есть.

Стыд.

— Один мёртв, — нажал я кнопку рации. Голос был ровный. Профессиональный.

Правдивая ложь.

Посмотрел на то, что осталось. Наклонился, закрыл глаза.

Зачем?

— Что с нулями?

— Держим, — Полуян. Голос прерывается выстрелом. — Но их штук пять.

Я разворачивался обратно, когда по рации прошло шипение помех — и связь пропала.

Не технический сбой. Просто — пропала. Разом.

Я посмотрел на броню — диоды горели как должно. Яков не подвёл.

Жаль, что остальные экзосьюты ещё пилить и пилить.

Рация молчала.

Не шипела, не трещала — молчала. Как будто провод перерезали. Я нажал кнопку передачи — индикатор мигнул и погас. Мёртвая. Фонарь тоже не включался. Осталось только то, что внутри контура.

Принято.

Охотник пришёл.

Сильный. Очень сильный.

Я стоял над телом первого кукловода и слушал тишину. Не ту привычную тишину, которая бывает после боя — когда уши привыкают к отсутствию выстрелов. Другую. Густую, давящую. Как будто кто-то положил ладонь на мир и прижал.

Зверь стоял рядом. Не скалился — принюхивался. Осторожно, как к чему-то незнакомому. Это было непривычно — обычно он понимал раньше меня. Сейчас — не знал. И это пугало больше, чем любая угроза.

Я побежал к дому.

Ноги отозвались болью. Она предательски подсказывала выход — открой бурдюк заёмной силы. Дай! Дай. Дай…

Зубы скрипели сильней, чем механизм экзоскелета.

Почему-то не было слышно выстрелов. Добежал. Увидел.

Лёлек и Болек караулили на крыльце, оглядывая доступное пространство — без раций, по инерции, готовые ударить или отступить. Полуян — у угла дома, в позиции. Ильяс — слева, прикрывал подход от дороги. Тихий на крыше щёлкал магазином, что-то не получалось.

Жало сидел на том же месте, ворох гильз рядом с ним говорил, что позиция была удачной.

Во дворе лежали нули без видимых повреждений.

— Связи нет, — пробормотал невпопад Полуян. Констатация, не вопрос. Почему-то стала якорем, зацепился сознанием. — Тактический дисплей сдох. Фонари не светят. Стемнеет скоро.

— Знаю. — Я осмотрелся. Все на месте. — Дрын?

— Тут я. — Подал он голос из-за машины.

Способности мага внушали. Один импульс и сдохло всё. Никаких спецэффектов, молний, вспышел. Не грубая сила — хирургическая точность. Вырезал нам электронику как аппендикс.

«Хирург» — слово вернулось в сознание и легло на место.

— Что с этими?

— Упали.

Неожиданно захохотал Дрын. Громко, в голос. Не истерично, а как человек, который услышал что-то, что сделало его день.

— Дима, ты чего?

— Скажите, а какая ваша самая главная слабость? — отозвался он, давя в себе смех. — Даю семантически корректные, но практически неприменимые ответы. — Коротко вздохнул. — Вы могли бы привести пример? Да, мог бы.

— Отличный анекдот. — Появление противника мы прозевали. — Я запомню. Обязательно.

Шестеро. Плотной группой, уверенно, как идут по своей территории. Обычные армейские бронежилеты. Полицейские шлемы. Налокотники. Плотные штаны. Не вразнобой, однаковые. И кургузые пистолеты-пулемёты — компактные, в самый раз для ближнего боя. Профессионалы. И посередине — седьмой.

Стоп. Восьмой на руках у двоих сбоку. Ещё один кукловод. Не ведут — тащат. Ноги подволакивает.

Бросили.

Упал.

Не дёргается.

У главного маска Гая Фокса. И вязаная шапочка. Подчеркивает абсурдность момента. Не балаклава, не тактичка — странный выбор. Никакого марева вокруг лица, никакого мерцания — просто маска. Физическая. Человеческая. Флешка на груди жгла карман.

Главный. Хирург?.. Шёл чуть позади группы. Не прячась — позволяя себя видеть. Среднего роста, плотный, тёмная куртка по погоде. Руки в карманах. Походка спокойная, размеренная — как у человека, который пришёл по делу и никуда не торопится.

Тишина.

Где-то за домом каркнула ворона. Единственный звук на всю улицу.

Человек в маске вынул руки из карманов. Медленно, демонстративно. Пустые. Показал ладони. Жест означал одно: я не нападаю. Пока.

Провёл рукой сверху вниз и лежащего на земле кукловода опутали молнии, как в кино про суперменов, когда нужно показать электрическое воздействие. Но кино не передаёт запах обугливающейся плоти и вопли сгорающего заживо человека.

Умереть кукловоду маг не давал долго.

Когда закончил — чуть пожал плечами. Мол, как-то так. Да.

Потом повернул голову — точно к окну детской, где сидели Марина с братьями. Как будто видел сквозь стену. Как будто знал, где именно они сидят.

— Мне нужны инициаты, —он чуть наклонил голову.

Голос — ровный, негромкий, без акцента. Русский. Чистый, литературный. Голос человека, который знает, что его слушают.

— А «обойдёшься» с мягким знаком? — их спокойствие было вызовом, и нужно было его сломать.

Его люди чуть перегруппировались — профессионально, двое сместились на фланги. Не агрессия — обозначение позиций. Мы видим вас. Вы видите нас.

— Я их заберу. — Он проигнорировал вопрос. — Вы уйдёте. Все останутся живы.

Другого варианта маг не рассматривал.

— Нет, — Мой голос в шлеме был глухим, но твёрдым.

Маска смотрела на меня. Секунду. Две.

— Глупо.

Потом он поднял руку — легко, без замаха — и щёлкнул пальцами.

Окна дома вылетели одновременно. Все. Не взрыв — импульс. Деревянные рамы сыграли, стёкла разлетелись, занавески хлопнули как паруса в шторм. Из дома — крик на два голоса. Женский, материнский. Детский — тонкий, испуганный.

Подтверждение серьёзности намерений.

— Следующий будет внутрь, — сказал он. — Мне нужны двое мальчиков. Остальные уйдут.

Я стоял и считал. Шестеро стрелков против нашей семёрки. Правда, парней ещё надо вывести из дома. А оружие противника должно быть с бронебойными.

Или ещё с какими сюрпризами, этот — может и преподнести. Но пистолеты-пулёметы против тяжёлых автоматов. Вопрос, кто первый.

Маг — против меня. Арифметика не в нашу пользу — даже если отбросить Хирурга. Его щит — если он хотя бы вполовину такой, как описывал Андрей — выдержит всё что у нас есть. Шайтан-трубой проломить?..

Мысль повисла. Думать было некогда.

Маг молчал, уверенный в превосходстве.

— Дети — граждане Российской Федерации, —я тянул время. — Под защитой. Я их не отдам.

— Ты их отдашь, — ответил он. — Или я войду сам.

Что-то было нужно делать. Сократить дистанцию я не мог, а полный разряд наверняка сожжёт керамопласт. Не зря он показал, что может.

Дверь дома распахнулась с противным скрипом.

Марина выскочила на крыльцо — в свитере, без куртки, без оружия. Глаза горели тем огнём, который я уже видел у Тани. У Насти. Наверное, у каждой женщины, которая встаёт между опасностью и своими.

— Это мои братья, — Голос не дрожит. Подбородок вздёрнут. — Ты их не получишь.

Маг повернул голову. Присмотрелся. Секунда оценки — я видел это по тому, как он чуть сместил вес. Не угроза — интерес. Новый инициат. Свежий. Необработанный.

— Трое, — в голосе слышалось удовлетворение. — Ещё лучше.

Марина побледнела. Не от страха — от понимания. Она только что выдала себя, выйдя на крыльцо, встав перед магом. Разделив общий фон. Он увидел.

— Нет, — повторил я. Громче. С нажимом. — Ни одного.

Маг смотрел на Марину. Потом — на меня. Потом — снова на неё.

— Последний раз, — сказал он.

Ильяс стоял в четырёх метрах от ближайшего стрелка. Изображал прикрытие правого фланга. Его желание быть первым. Его выбор.

Маг снова картинно поднял руку.

Разряд ударил в Ильяса — короткий, резкий, без предупреждения. Не молния — разряд. Направленный, рассчитанный, дозированный. Ильяс дёрнулся, упал на бок, автомат лязгнул по земле. Замер.

— Ильяс! — Марина рванулась с крыльца.

Остановилась. Маг смотрел на неё, на меня, снова на неё, как бы говоря:

«И чего вы добились?».

Что-то изменилось.

Я повернулся к девушке, пытаясь осознать происходящее. Что-то заставляло волосы встать дыбом.

Не в воздухе — глубже. Как будто мир на секунду задержал дыхание. Зверь вскинулся — не от угрозы, от чего-то другого. Незнакомого. Огромного.

Маг вскинулся, но не увидел угрозы, повёл взглядом слева направо.

Марина стояла на ступеньках. Руки вдоль тела. Пальцы — растопырились в напряжении. Лицо — белое, неподвижное, потерянное, контрастировало с напряжением в кистях. Выглядело страшно, неестественно.

За её спиной — в окне без стекла — два бледных лица. Братья. Испуганные, непонимающие. Но любопытство… это клятое любопытство.

Она протянула руки назад — не оборачиваясь, не глядя. Как мать, которая отталкивает детей от угрозы, прячет за собой.

И мальчики протянули руки к ней.

Через разбитое окно. Пальцы не соприкоснулись — важно было движение.

Потому что то, что между ними возникло, не нуждалось в касании.

А затем Марина закричала.

— Тва-а-а-а-а-арь!

Я понял, случилось страшное. Глаза ещё не видели. Но то место, где обитал Зверь, изменилось. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, которая была заперта всегда, и оттуда хлынул сквозняк. Холодный. Чужой. Бесконечный.

Марина не двигалась. Стояла — прямая, как будто кто-то натянул струну от макушки до пяток. Глаза открыты, но смотрят не на мага. И даже не сквозь него. Куда-то туда, где нет расстояний.

Братья за окном — тоже застыли. Тоже прямые. Лица одинаковые — не от родства, от того, что через них шло к сестре одно и то же.

Три канала. Два — от братьев к ней. Юные, горячие, неконтролируемые — пубертат, эмоции, страх за сестру. Пульсируют тёплым, красным, если для этого есть цвет. Идеальные батарейки. Они не понимали, что делают — им и не нужно было. Просто тянулись к ней, потому что она была старшей, потому что она защищала.

Третий канал — белёсый, холодный, концентрированная ненависть, рафинированная боль, обжигающая даже при попытке посмотреть. Куда-то вверх… молния из земли в небо. Вовне. Где Марина нашла что-то, для чего у физиков ещё нет названия. Или есть — но они называют его «тёмной энергией», считая, что это абстракция в уравнениях.

Это не было абстракцией.

Поток шёл через неё — и она придавала ему форму… Нет, он сам принимал форму, сообразно её естеству.

Маг в маске успел отступить на шаг.

Впервые за весь разговор — отступил.

Это было бесполезно. Над ним сверху вниз ударил столб едва заметного света. Одновременно замерцал щит мага, образуя хорошо видимый кокон.

На земле в радиусе от полутора до пяти метров от Хирурга трава и земля побелели от инея. Затем трава почти в одно мгновение превратилась в кристалл и рассыпалась белой крошкой.

«Заморозка?» — успел подумать я, поднимая глаза.

Ближайший стрелок — тот что стоял на справа — замер первым. Буквально. На полушаге. Нога в воздухе, рука на цевье. Лицо — успело выразить удивление, с открытым ртом. На ресницах — иней, осыпающийся вместе с ними. На коже — белый налёт, как на мясе из морозилки. Он не успел понять, что происходит. Через секунду — кожа стала стеклянной, пальцы — белыми, глаза — прозрачными кристаллами.

Он рассыпался.

Не упал — именно рассыпался. Как статуя из сухого песка, которую тронули пальцем. Сначала — пальцы. Потом — кисти. Потом — руки, плечи, голова. Тихо. Без звука. Без крови — потому что кровь тоже остановилась, тоже стала кристаллом, тоже рассыпалась. Без звука. Как будто воздуха там не было.

Вымерз?

Второй... Третий… Каждый.

Тишина придавала сюрреализма и абсурдности. Люди, как мячики, которые опускали в жидкий азот и роняли на землю.

Последнему повезло больше. Он оказался рядом со своим патроном и попал в зону действия щита.

Везение закончилось внезапно. Отступая, маг наткнулся на него, толкнул спиной и боец, сконцентрировавшийся на своих товарищах, пошатнулся, сделал шаг назад, не удержал равновесия и вывалился частью тела за пределы щита.

Половина тела мгновенно обледенела, заставляя вскипеть влагу. А затем взорвалась белой пылью, как будто кто-то тронул гриб-споровик. Обрубок упал внутри контура щита. Солдат умер практически мгновенно от болевого шока, который проявился в оборванных нервных окончаниях.

Воздух, втягивающийся в область поражения, тут же замерзал и превращался в белый порошок, который парил там, где попадал внутрь щита, который маг старался расширить. Хаос становился жизнью.

Порядок — абсолютной смертью. Движение угасало. Жизнь становилась кристаллом. Всё перевернулось.

Слово пришло на ум само.

Антиэнтропия.

Маг удерживал щит, пытался выйти из контура поражения. Но двигаться было тяжело, он буквально продавливал щитом, пытаясь его расширить. Иногда это получалось, он отвоёвывал десяток сантиметров, иногда откатывался назад.

Я понимал — он не ожидал этого. Не готовился к такому. Маска скрывала лицо, но тело выдавало: ссутулился, подал плечи вперёд. Напрягся. Не испуг — пересчёт. Быстрый, профессиональный.

Опасный.

Скоро он поймёт, как противостоять. Или накопит силы…

Подойти к нему было невозможно. Даже если я разденусь, вторичный эффект меня убьёт. Стрелять по щиту?..

Кого-то ещё посетила мысль. Короткая очередь. Три вспышки, где пули вошли в область поражения. А дальше как в замедленной съёмке. Движение пули стало заметно, она начала обсыпаться серым порошком, слой за слоем она разрушалась в полёте. Кристаллы разваливались в падении.

До щита не долетело ничего.

Голос Марата из глубины дома, с нотками ужаса:

— Алексей! Поток нестабилен! Два канала от братьев — перехлёст, нет синхронизации по фазе. Её сожжёт, так как она стабилизирует за счёт самой себя. Нужна несущая. Сродственная — но не детская!

— Лёня, Слава?

— Не пойдёт, они не дадут.

Я посмотрел на Марину.

Она стояла с разведёнными руками, как будто обнимала весь мир.

С ней самой было хуже.

Кровь из правого уха. Тонкая тёмная струйка по шее, по воротнику свитера. Губы — посиневшие, как у утопленницы. Нет — уже белые. Бескровные. Пальцы — скрюченные, побелевшие. Ногти — синие.

Она горела. Не огнём — собой. Океан, который она пропускала через себя, был слишком большим для неё. Братья давали энергию — юную, сырую, неуправляемую. Но без третьей опоры, без несущей — конструкция рушилась. Для устойчивой конструкции требуется три точки.

Иначе…

Я рванулся к ней.

Не успел.

Зверь прыгнул.

Не со мной — изнутри меня. Не через тело — через что-то другое. Я почувствовал, как он уходит — рывком, без предупреждения, без спроса. Как будто из души выдернули кусок — не больно, хуже. Пусто. Оглушающе пусто.

Зверь слился с Мариной — и я ощутил это как удар тока. Не электрического — другого. Связь. Мгновенная, абсолютная. Я видел то, что видела она. Чувствовал то, что чувствовала она. Океан — чёрный, бесконечный, полный чужой энергии — и она в нём, маленькая, тонущая, держащаяся за два огонька братьев.

Зверь встал рядом с ней. Оскалился — не на врага. На океан. Натянул связь между мной и ею — как трос. Мою силу — заёмную, горькую, украденную у мёртвого кукловода — потянул через этот трос.

Стабилизатор.

Третья опора.

Марина выпрямилась. Кровь из уха остановилась — не потекла обратно, просто перестала. Пальцы — всё ещё белые, но уже не скрюченные. Глаза — ясные. Страшные в своей ясности.

Поле усилилось.

Маг в маске — почувствовал. Щит задрожал. Он расширил его — инстинктивно, как штангист в рывке поднимает штангу. Попытался удержать. Выходило плохо.

Я стоял на коленях — не помнил, когда упал. Сила текла из меня — не как вода из крана, как кровь из раны. Быстро. Густо. Больно. Связь с Мариной через Зверя тянула всё — и своё, и чужое, и то, что между. Как будто океан, который она впустила, нашёл через Зверя ещё один вход — и хлынул.

Марина давила.

Маг держал.

Краем сознания я видел белую девушку с кровью на шее, которая стояла на крыльце сельского дома и ломала реальность голыми руками. Она казалась то выше, то ниже, и стало ясно, что это уже галлюцинации.

Щит трещал. Не звуком — ощущением. Как будто стекло, которое гнётся перед тем как лопнуть.

Маг расширял. Ещё. Ещё. Пытался вместить давление — не отразить, а принять. Растянуть поверхность, распределить нагрузку.

Я видел Марину — и видел, что она уходит за грань.

Второе ухо. Кровь. Губы — не белые уже, серые. Цвет пепла. Пальцы — как у мертвеца, восковые, неподвижные. Она не моргала. Не дышала. Тело работало на каком-то другом топливе — не на кислороде, не на крови.

Она пережигала себя.

Ради братьев. Ради нас. Ради того, чтобы этот человек в маске не забрал ещё одного ребёнка. Ещё одну душу.

Как Таня — тогда, в интернате, на бегу к раненому. Как я — тогда, над Таней.

Круг.

Я смотрел на Марину и думал — это я привёз её сюда. Я знал, что это возможно. Я рассчитывал на это. Не на эту форму, не на эту цену — но на то, что она раскроется. Что стресс, страх за своих, близость братьев сработают как детонатор.

Как Тюрин — тогда, со мной.

Разница была в том, что я это понимал. И всё равно сделал.

Связь через Зверя тянула. Я чувствовал как уходит… ушла… — не только заёмная сила, но и часть меня. Что-то из того места, где живёт Зверь. Которое сейчас было пустым.

Хватит!

Не мысль, не идея — решение.

Воля.

Глубже мысли, раньше слов. Как выдёргивают вилку из розетки — за провод, за что угодно, лишь разомкнуть цепь.

Я схватил Зверя за холку. Потащил на себя. Он рвался, скрёб лапами, пытался остаться. На секунду. На миг.

Подсёк его задние лапы. Подло. По-человечески.

Он упал. Оторвался от маленькой белой фигурки, которую вытолкнуло из океана, как будто сопротивление заставляло её тонуть. Погасли два других огонька.

Зверь завыл. Долгий тоскливый вой.

Пустота. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Та самая, из-под рёбер, из места, которое заткнули грязной тряпкой. Того места, которое сначала опустошили рывком, выдернули сердце. Зверь вернулся.

Не частью меня, а чем-то чужим.

Не простил.

Накатила боль. Вся сразу. С процентами.

Уши. Что-то тёплое потекло по шее — я не понял сразу, потянулся пальцами, посмотрел. Кровь. Из обоих ушей — одновременно, как у Марины. Губы онемели — я попытался их сжать и не почувствовал. Руки — смотрел на них и не узнавал. Белые. Восковые. Пальцы скрючились сами — я не давал команды, они просто скрючились, зеркально, с той же кривизной, в тех же суставах.

Стигматы.

Тело повторяло её травмы — не свои, её. Связь, которую я тщился прекратить, не разорвалась — она хлестнула обратно, как стальной трос, и впечатала в меня всё, что проходило через неё. Эхо чужой боли, пропущенное через собственную плоть.

Мир качнулся.

Я упал на четвереньки. Руки не держали — пальцы скребли по мокрой траве, не чувствуя ни холода, ни влаги. Колени подломились. Лёг. Щекой в землю. Мокрая трава пахла октябрём — палой листвой, грибницей, концом.

Марина — упала. Я видел это краем глаза — не повернуть голову, не получалось. Просто — периферия зрения поймала: стояла, перестала стоять. Ноги подогнулись, тело осело мягко, без удара. Как выдернули стержень, на котором всё держалось. Голова — набок, волосы по лицу. Не двигалась.

За окном — вскрик. Два голоса, один крик. Грохот падения. Братья.

Поле схлопнулось. Мгновенно — как выключают свет. Давление исчезло. Замороженный воздух бухнул, возвращаясь к жизни. Кристаллическая пыль взметнулась клубами. Тишина — осталась.

Маг в маске стоял. Щит — растянутый, истончённый — ещё дрожал. Секунду. Ещё секунду. Он не понимал. То, против которого он расширял свой щит, — исчезло. А усилие осталось. Он провалился в пустоту, расширяя его до бесконечности.

Не вышло.

Щит лопнул. Наверное, должен был быть какой-то звук, но я его не слышал.

Маг дёрнулся — потерял равновесие, шагнул назад, споткнулся о собственную ногу. На его лице — под маской — я не мог видеть, но тело говорило за него: ошеломление. Долю секунды. Не страх — пересчёт, который не успел завершиться.

Потому что Ильяс уже стрелял.

Я увидел это — или мне показалось, что увидел — в последнюю секунду до темноты. Умница Ильяс, лежавший ничком на земле. Который, пока все смотрели на Марину — тихо по сантиметру повернул голову к магу. По сантиметру снял с крепления монструозный обрез, который таскал с собой на каждое задание.

В последний момент перевернулся на спину. Выставил стволы. Выстрелил.

Дуплет, две вспышки. Или уже двоится. Не выстрел — взрыв. Резиновая пуля почти в упор.

Маг отлетел сломаной куклой. Рука Ильяса упала в неестественном изломе.

Темнота наползала быстро. Не с краёв — отовсюду. Густая, тёплая, безразличная.

Последнее, что я видел — свои руки на мокрой траве. Белые. Чужие.

Последнее, что слышал — голос Ильяса, откуда-то издалека, из другого мира:

— Нам, татарам...

Он не закончил. Или закончил — но я уже не слышал.

Темнота.

— Сигнал? — спросил я.

— Двойной. — Он смотрел чуть в сторону — не на меня, туда, где был сигнал, хотя физически его там не было. — Молодые. Очень молодые.

Я повернулся к нему.

— Насколько?

— Двенадцать примерно. На грани. — Мы оба понимали, на какой. — Оба мальчики. Братья — я уверен. Похожи по характеру сигнала.

Он вздохнул.

— Вера говорит: «Близнецы».

Я присвистнул. Это было из ряда вон.

— Инициировались?

— Буквально вот-вот. Ещё никакого контроля. Только фонят — сильно, для тех, кто умеет слышать. — Я понял, что он хочет сказать. — И я не единственный, кто умеет.

— Кукловоды?

— Не знаю. Но сигнал такой — его не заметить сложно...

Он не закончил. Не нужно было.

— Направление, адрес? Уже известно?

— Сергей Степанович пробивает.

Я достал коммуникатор. Степаныч ответил быстро — данные ему аналитики уже передали.

— Адрес есть. Частный дом, поселковая зона, вертолётом чуть больше часа. — Он прервался, выключил звук, через полминуты вернулся. — Алексей. Там дом на фамилию Соколовых.

Зверь вздрогнул.

Не от угрозы — от чего-то другого. Прижал уши. Посмотрел на меня — ищуще, остро, как смотрит хищник, который учуял добычу и ждёт команды. Действие. Его кредо — действие. Всегда.

— Повтори.

— Соколовых. — Сергей говорил осторожно, как говорят, когда понимают, что информация весит больше, чем кажется. — Мы проверили. Хорошо проверили. Родители Марины. Она оттуда.

Братья Марины. Двенадцать лет. Инициировались в доме родителей — там, где безопасно, там, где знакомо, там, где мама и папа, и призрак сбежавшей из дому старшей сестры.

А сигнал уже слышен.

— Марат. Сигнал усиливается или стабильный?

— Пока стабильный. Но они не контролируют — будет нарастать. Пока не прорвёт. — Он помолчал. — Дня два, может три.

— Никому пока не говори.

Он кивнул. Без вопросов — это тоже его умение.

Зверь уже шёл. Не рядом — впереди. К тактической, к карте, к действию. Научился. Я двинулся за ним — ноги несли быстрее, чем голова успевала формулировать.

В тактической было двое.

Сергей Степанович стоял у карты — районы, дороги, поселковая застройка. Карандаш в левой руке — привычка, оставшаяся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Он уже работал с маршрутом — пунктирная линия от базы к точке, два варианта заброса.

Полуян сидел в углу — тоже с картой, только на экране. Сверял спутниковые снимки с тем, что было у полковника. Поднял голову, увидел меня, кивнул и вернулся к работе. Степаныч просвистал — значит, дело серьёзное. Полуян не задавал лишних вопросов. Не из равнодушия — из уважения к тому, что узнает, когда нужно.

Сергей Степанович оторвался от карты. Посмотрел на меня. Потом — на Полуяна.

— Выйди на минуту.

Полуян встал, молча вышел. Закрыл дверь.

— Ну? — Сергей не спрашивал — приглашал. Короткое слово, за которым стоял опыт человека, которому не нужно формулировать вопросы. Достаточно показать, что слушает.

Я изложил.

Он молчал довольно долго. Смотрел на карту — на пунктирную линию, на точку, на расстояние. Потом — на меня.

— Марина знает?

— Нет. — Чуть резче, чем стоило.

— Будет знать?

— Я скажу, что братья инициировались, и им нужна помощь. Знакомое лицо поможет успокоить мальчишек. Это правда.

— Это только часть правды.

— Да.

Не к месту — совершенно не к месту — мелькнуло: файл с вычисленными несоответствиями. Тот самый, который я когда-то отправил по инстанции, не зная, что он — наживка. Что я — наживка. Что кто-то наверху уже принял решение за меня, использовал меня, и потом подлатал, дал цацку, положил пенсию.

Отбросил. Не сейчас.

Но — отметил.

Сергей кивнул — медленно, так соглашаются с решением, которое не нравится, но которое понимают.

— Под твою ответственность.

— Под мою.

Он усмехнулся, окинул меня взглядом и вернулся к карте. Я пошёл к двери — время.

— Алексей.

Остановился.

— Она узнает. Потом. — Он водил карандашом по карте, не оборачиваясь. — Люди всегда узнают.

— Знаю. — Теперь усмехнулся я.

Сергей умел читать между слов. Кивнул.

— И?

— И это тоже моя ответственность. — Кивнул ещё раз. Отвернулся.

Вышел. Полуян стоял у стены — ждал, не подслушивая. Я кивнул ему — заходи. Он зашёл. Дверь закрылась.

В коридоре было тихо. Запах уборки — лёгкий аромат антисептика щекотал нос. База жила — где-то звенел металл в мастерской, где-то разговаривали, кто-то смеялся. Обычный день. Один из тех дней, которые потом вспоминаешь как «до».

Марина была во дворе — я увидел её через окно. Сидела на низком бортике у входа в гараж, свитер, джинсы, ветровка — камуфляжем её портить никто не хотел, а присягу для форменной одежды ещё не приняла.

Я вспомнил, как Таня ездила с ней в торговый центр и как девушка выглядела счастливой и смущённой с охапкой пакетов. Таня тоже. Кольнуло. Сейчас это были совершенно неуместные воспоминания.

Девушка что-то говорила механику, который лежал под машиной. Тот отвечал снизу, она кивала, тыкала пальцем куда-то в сторону капота. Её наверняка опять никто ни о чём не просил — просто оказалась рядом, просто было нужно.

Я смотрел на неё секунду или две.

Открыл рот.

Закрыл.

Пошёл готовить выезд. Время летело как пришпоренное, нужно было успевать.

Вернулся через полчаса. Механик уже выбрался из-под машины, и они вдвоём склонились над открытым капотом. Марина показывала что-то внутри, он кивал с выражением человека, который сам только что это понял, и слегка обескуражен тем, что первой поняла она.

— Марина.

Она обернулась. Увидела моё лицо — и что-то в ней изменилось. Подобралась. Моргнула — дважды, быстро. Подошла.

— Твои братья инициировались. Пару дней назад. Они дома, с родителями. Им сейчас будет непросто.

Она остановилась. Не физически — внутренне. Я видел, как это происходит: лицо замерло, глаза чуть сузились, губы сжались в тонкую линию. Не удивление — узнавание. Как будто что-то, чего она ждала, не зная, что ждёт, наконец пришло и встало перед ней.

— Они в порядке?

— Физически, думаю, да. Но им будет нужна помощь. И знакомое лицо здесь лучше, чем только группа военных в экипировке. — Я смотрел на неё прямо. — Поедешь с нами?

Она не раздумывала.

— Когда?

— Через час-полтора.

— Хорошо.

Уже уходила — быстро, по-деловому. Потянулась к карману, достала коммуникатор — служебный, внутренний. Посмотрела на экран. Убрала обратно. По нему родителей не наберёшь.

Остановилась. Обернулась.

— Они уже знают, что я приеду? Вы им сказали? Они ждут?..

Осеклась. Замолчала. В паузе — всё, что не нужно было объяснять. Побег из дома. Молчание. Время, которое прошло и которое не вернуть.

— Нет ещё. Сюрприз. — Тоже правда.

Она кивнула. Пошла.

Я смотрел ей в спину — прямую, узкую, решительную. Спину человека, который уже принял решение, и теперь просто идёт его выполнять.

Брифинг был коротким.

Только те, кто летит — восемь бойцов плюс Марат. Марина отдельно, не здесь. Не нужно.

Гудящая вентиляция съедала фон.

На стене висела спутниковая съёмка — трёхмесячной давности, не свежая. Дом, участок, соседние строения, дорога, подходы. Надеялись, что за три месяца ничего не перестроили, не снесли, не возвели.

— Два инициата. Двенадцать лет, братья. Дом родителей нашего сотрудника. — Я обвёл лучом указки периметр участка на снимке. — Задача — забрать, доставить на базу, обеспечить безопасность по дороге и на месте.

— Почему безопасность? — Ильяс. Не улыбнулся — раньше улыбался перед выездом, широко, как на рыбалку. Краснодар это вытравил.

— Свежий неконтролируемый сигнал слышен. Для охотников — приманка.

— Кукловоды? — Полуян. В голосе читалось: «Мы готовы».

— Возможно. Поэтому — аккуратно. Работаем как обычный выезд к инициатам. Никакой демонстрации. Для всех — стандартный процесс.

— А если не кукловоды? — Дрын.

— Не каркай, — бросил Полуян. Негромко, привычно — интонация людей, которые работают вместе достаточно долго, чтобы ритуал подначки стал частью подготовки.

— Работаем по обстановке. Главное — дети и Марина вне зоны контакта. — Я обвёл взглядом комнату. — Вопросы?

— Мы Марину-то зачем берём? — Лёлек. Прямо, без обиняков — Краснодар его изменил. Он перестал шутить перед серьёзными разговорами. Заговорил другим голосом — голосом человека, который бил не насмерть, сохраняя жизни, и хочет понимать, зачем такой риск.

— Помочь братьям. Двенадцать лет. Мальчишки.

Секунда тишины. Лёлек смотрел на меня. Холодный свет подчёркивал его лицо, волю за ним.

— Не только?

— Не только. Надеюсь на её инициацию.

Он кивнул — не с одобрением, просто принял. Честный ответ стоил дороже удобного.

Больше вопросов не было.

Ильяс поймал меня у выхода.

— Я пойду первым при контакте.

Не спросил — сказал. Стоял, загородив проём, руки вдоль тела. Двадцать лет. Ейск за плечами — двор, где он работал с пулемётом, пока рядом горели колёса БРДМ. Интернат, где лежал лицом в грязь, изображая убитого и заряжал аккумулятор, принимая удары пуль, каждая из которых могла размотать его в кашу. Краснодар — где перестал улыбаться перед боем. Мужчина. Не парень.

— Почему?

— Им будет нужна цель. Лучше я, чем Марина.

В его словах — и понимание разницы между бойцом и магом, и что-то другое. Не бравада. Забота. Тихая, невысказанная — просто решение, принятое заранее.

— Это не обсуждается на выезде.

— Знаю. — Он не двинулся. — Просто хочу, чтобы ты знал.

Я смотрел на него ещё секунду.

— Ильяс.

Пауза.

— Иди готовься.

Он пошёл. Прямая спина, спокойные плечи. Один профиль с Мариной.

Я ударил кулаком в раскрытую ладонь.

Зверь молчал.

Летели час с небольшим. Правдами и неправдами кто-то выбил вертолёт — мудрое решение для блошиных скачков по области.

Марина сидела у иллюминатора. Смотрела вниз — поля, леса, осенняя серость. Иногда что-то менялось в лице — тень, полутень, как облако за стеклом. Воспоминания. Дом. Родители, с которыми она не хотела общаться. Братья, которых не видела с тех пор, как хлопнула дверью.

Марат — рядом со мной, тихий, сосредоточенный. Периодически закрывал глаза — слушал. Открывал. Один раз кивнул мне — сигнал стабильный, не усиливается.

Ильяс впереди. Смотрел в спинку кресла. Губы шевелились беззвучно — не молитва, скорее план. Или просто слова, которые помогают держаться.

Лёлек и Болек вполголоса — деловито, по-рабочему. Уже не мальчишеская перебранка, не спор — что-то серьёзнее. Краснодар породнил их иначе, чем полгода казармы.

Дрын дремал. Это его способ готовиться.

Полуян смотрел в планшет. Или делал вид.

Обычный выезд за инициатами.

Я смотрел на Марину.

Она почувствовала взгляд — обернулась. Лёгкая улыбка как знак вопроса.

Сквозь гул скорее угадал, чем услышал:

— Нормально?

— Нормально.

Кивнула. Снова — в иллюминатор.

Рука опустилась к нагрудному карману. Пальцы легли туда, где под керамопластовой пластиной лежала флешка. Огладили контур вокруг сердца. Иронично.

В голове был Андрей, его затылок. «Поговори сначала.» Неузнаваемый маг, который вынимает из людей то, чему нет названия. Семеро пустых.

Вот и сравним. Что на флешке — и что будет здесь.

Чувствовал — Хирург придёт.

Поднял глаза. Марина у иллюминатора — силуэт на фоне серого неба, тёмные волосы, узкие плечи. Восемнадцать лет. Не знает, куда летит на самом деле. Не знает — зачем.

В груди качнулось что-то без названия — не вина ещё, но её предчувствие. Тень, которая ляжет позже — когда будет поздно.

Зверь сидел тихо.

Внизу проплывали поля — серые, грязные, октябрьские. Лесополоса. Поселковая застройка, крыши, огороды.

Где-то там — дом. Двое мальчиков, которые ещё не понимают, что с ними происходит. Сигнал, который уже заметен для тех, кто видит.

И где-то — человек, который не просто видит, а ищет.

Вертолёт пошёл на снижение. Иначе завыла турбина. Сели на окраине, пошли пешком.

Нужно промерить шагами территорию. Посмотреть не по картам, не через спутники — ногами, глазами, затылком. Почувствовать место. Это нельзя сделать из кабины.

Дом был обычным.

Приличный, справный — просто дом. Деревянный забор перед тротуаром, машина во дворе, яблони в саду, уже без листьев. Летняя кухня сбоку, баня в глубине участка. Огород, переходящий в соседские участки без чётких границ — живут мирно. Занавески на окнах. Из трубы — дым. Осень, пора уже.

Хорошо, что дом не в центре. Дорога заняла чуть больше десяти минут, за которые нас изучили из каждого окна. Давило. Восемь человек в броне по посёлку — как цирк на гастролях, только без афиш. Собаки лаяли, передавая нас как эстафету. Никто не вышел их приструнить.

Марина вырвалась вперёд. Несмело, ускоряясь и притормаживая — как человек, который хочет бежать, и не позволяет себе.

Я не останавливал. За забором мелькали тени. Без угрозы. Просто — смотрят.

Калитка открылась изнутри с тонким скрипом прежде, чем Марина до неё дошла — женщина лет сорока пяти, в переднике, с руками, которые не знали, куда себя деть от волнения. Мать.

Обнялись. Молча, крепко, долго — так обнимаются люди, между которыми стояло молчание, и теперь оно рухнуло, и на его месте — только руки, только тепло, только запах, который не забывается.

Потом мать увидела нас. Не увидела — впустила в сознание.

Восемь человек в броне, с оружием, с рациями, с лицами, которые говорили, что приехали не на чай. Она отступила на полшага. Взяла Марину за руку — инстинктивно, как берут ребёнка, когда что-то пугает.

— Мам. — Марина мягко вынула руку, подошла ко мне, встала чуть за плечом, провела невидимую линию. — Это со мной. Всё хорошо.

Мать смотрела на меня. Я снял перчатку. Протянул руку.

— Алексей. — Без звания, без должности. Просто имя. — Мы работаем вместе с Мариной. Нужно поговорить — с вами и с мальчиками.

Рукопожатие — осторожное, из необходимости, не из доверия. Отчим появился на крыльце — крепкий мужчина того же возраста, что и жена, смотрел оценивающе, по-хозяйски. Увидел Марину. Чуть расслабился. Только чуть.

Зашли в дом вчетвером — я, Марина, Марат, Полуян. Остальные — снаружи, по периметру. Не позиции ещё — присутствие. Уютное тепло звало остаться.

Кухня. Мать поставила чайник — по привычке, машинально. Достала чашки. Четыре — нам. Две — себе и мужу. Сахарница на столе, печенье на тарелке. Движения ровные, отработанные: гости — чай — всё как у людей. Зашумел газ, пламя успокаивало.

Сели только Марина и я. Осторожно умостился на табуретке.

Я начал говорить — и понял, что мать уже знает. Не слова, не подробности — суть. По глазам. Матери всегда знают раньше, чем им говорят. Она слушала, кивала, руки сжимали чашку, из которой шёл ароматный пар. Не пила. Грела ладони. Или держалась.

Нестарая женщина казалась маленькой старушечкой.

Отчим молчал. Его большие руки лежали на столе — сцепленные, костяшки белые. Руки человека, который привык решать вещи действием и которому сейчас нечего делать.

— Мальчишки вчера стакан разбили.

Марина вздрогнула.

— Дима потянулся, и тот лопнул. Я думал — бракованный. Хорошо, без кипятка.

Стакан. Я посмотрел на чашку перед собой — целую, обычную, с цветочком на боку. Перед глазами всплыл Толик с его криком, распылившим стекло и нулей. Не лучший пример.

Мать тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Это нормально, — Марат из-за моего плеча. Негромко, спокойно — как говорят с людьми, которых нужно не убедить, а успокоить. — Неконтролируемые выбросы. Пройдёт, когда научатся... когда научим управлять.

Оговорился. «Научатся» — и тут же «научим». Взял на себя. Марат.

Отчим кивнул — принял. Не как объяснение — как факт, с которым придётся жить.

Мать спросила — не могла не спросить:

— А это как-то вылечить можно?

Муж её одёрнул. Не словом — взглядом. Потом повернулся ко мне. Тяжело, прямо. Не враждебно — оценивающе. Так смотрит мужик на другого мужика, которому собирается доверить что-то дорогое.

— Маринке это тоже грозит?

Не про стаканы. Не про магию. Про всё. Про людей с оружием, про базу, на которой его падчерица живёт среди незнакомых, про то, чем всё это закончится.

Падчерица. Сбежавшая из дома. Не родная. О ней он спрашивает раньше, чем о сыновьях.

— Нет.

Ровно. Уверенно. Глядя в глаза.

Он искал ложь — по тому, как задержал взгляд, как чуть сощурился. Нормальный мужик, не профессионал — но отец. Пусть и неродной. А отцы чувствуют ложь нутром.

Не нашёл. Потому что я умею врать.

Эволюционирую.

Зверь с укоризной посмотрел на меня.

— Надолго заберёте?

— Насовсем.

В глазах мелькнул страх, пальцы сжались ещё сильней, — и облегчение, как будто подвешенное состояние давило сильнее.

Степенно кивнул. Повернулся к жене. Та смотрела на него — вопросительно, так смотрят, когда ждут решения, которое не хотят принимать сами.

— Пусть Маринка к ним зайдёт, — сказал он тихо, по-домашнему. — Успокоит. Объяснит. Мы, наверное, лишними будем.

Мать встала. Ушла к мальчикам. Дочь поддерживала её под локоть. Так надо.

Отчим остался. Сцепленные руки, белые костяшки. Смотрел в стол.

— Вы там... — начал, осёкся. — Берегите её.

Не приказ. Не просьба. То, что говорят, когда не могут контролировать ситуацию и знают это.

В голове полыхнуло:

«Я даже не знаю, как его зовут.»

Промолчал. Ответил в тон.

— Берегу.

Он поднял голову. Посмотрел долго.

Синхронно встали. Пожали руки — крепко, молча. Вышел во двор. Через окно, через тюлевую занавеску — прошёл к летней кухне, остановился, постоял. Начал перекладывать дрова под навесом.

Мне тоже захотелось чем-то занять руки.

Из комнаты — голоса. Сначала детские, затем — девичий. Сначала настороженные, потом чуть теплее. Мать не было слышно.

Я вышел во двор.

Отчим у летника даже не обернулся.

Марат поймал меня у крыльца. Шёл резко, размашисто.

— Ты останешься в доме, — остановил я, прежде чем он открыл рот.

Хотел возразить. Посмотрел на меня. Не стал.

— Рация работает?

— Пока. — Помолчал. — Если он придёт — может и не работать. Электричество — его стихия.

Марат был единственным посвящённым. Кто-то должен понимать. Предупреждать.

— Твоя-то броня защищена?

— Ноги — да. Остальные — только подкладка, сам понимаешь.

Понимал. В доме он нужнее — там Марина, там инициаты, там родители. И там его дар предупредит раньше, чем кто-либо увидит.

— Кукловодов будет двое. — Он посмотрел мне в глаза. — Чувствую. Далеко пока. Знакомое…

…Знакомое зло. Мы видели его достаточно, чтобы опознать по запаху.

— Их не ищем. — Вздохнул. — Придут сами. Задача — периметр и дом.

Кивнул. Пошёл внутрь. Неслышно закрыл дверь. Я ожидал, что хлопнет.

Я остался.

Бойцы расходились по местам — без суеты, привычно. Полуян — фронт, со мной. Ильяс — левый фланг, у угла дома. Лёлек и Болек — за домом, но с возможностью выскочить вперёд. В летней кухне — Дрын. На крыше летника — Тихий. Жало у забора поставил найденный лист жести, засел за ним.

Лёгкая броня, хотя какая она лёгкая — «Ратник» — правильное решение. Подвижнее, против магии держит, против стрелкового хуже, чем керамопласт. На то у нас голова и расположение.

Октябрь лежал плотно. Запах мокрой листвы, земли, дыма из трубы. Птицы молчали — как будто тоже расставлены по позициям и ждут команды. Собак не было слышно. Нули рядом.

Через окно в детской — силуэт Марины. Она с братьями. Голоса через открытую форточку — мальчишеские, настороженные, потом — теплее.

В рации — тишина.

Потом — Марат, из дома:

— Есть! — Неуместная радость. Определённость. — Чья-то воля шарит по участку. Не кукловоды — другое. Идёт, как на запах.

Зверь поднял голову.

— Далеко?

— Нет. — Пауза. — Но и не рядом.

Полуян встал рядом — плечо к плечу. Посмотрел в ту сторону, откуда придут.

— Ну что ж. Поздороваемся.

У соседей на заднем дворе забрехала собака. Короткий хлопок выстрела, противный взвизг рикошета. В домах напротив — мелькнули тени за занавесками. Спрятались.

— Идут, — разлетелся Лёнин голос по рации. Скорее для себя, чем для нас. — С тыла.

Автомат снялся с предохранителя.

Хозяин дома посмотрел на нас. Быстрым шагом вернулся домой. Не удержал дверь — задребезжали стёкла.

— Пятеро, — снова ожила рация. — Ждём.

Полуян подтвердил.

— Принял. Работайте.

Парни работали.

С повышением калибра Ратник перестал быть надёжной защитой. Лёня и Слава это понимали — полигон до седьмого пота, и стрельба боевыми по щиту. Страшно. Действенно. Заставляет не сидеть на месте.

Первый выстрел — раньше, чем враги вышли на позицию. Нервный, скорее подбадривая себя, чем прицельно. Пуля ужалила кирпичную стену летника. Лёня кувыркнулся вправо, сжимая на себе внимание.

Слава — затих. Ждёт.

Две тонких звонких голубых линии — так быстро, что непонятно, не показалось ли. Два хлопка, ядрёный мат испуганного человека и очередь в никуда развеяли сомнения.

— Первый готов, — Лёлек по рации. Ровно, без торжества.

Я держал улицу. Пустую, притихшую, с закрытыми ставнями и прижатым к земле воздухом. Что-то в ней было — или будет. Полуян рядом, молча. Тихий на крыше — недвижим. Ничего.

Полуян жестом спросил — не нужна ли помощь пацанам. Я качнул стволом — нет. Он успокоился. Там справятся.

— Лёня, давай! — голос Болека, перемежающийся чавкающими шагами по вскопанному огороду. Свистнули пули — он упал, не доверяя собственному щиту. Правильно — мало ли что с той стороны припасено.

Лёня дал.

Метров двадцать до них — далековато для ручной работы, но Лёня не жаловался на дальность. Поднялся, развёл руки. Между ладонями — ослепительная дуга, голубая, злая. Свёл — и отправил кольцо вперёд. Издалека — вспышка, как от сварки. Свет и тени на стенах. Два вопля, слившихся в один захлебнувшийся.

— Готово!

— Ещё двое, — голос Болека. Чуть дрогнул. — У соседей. Не стреляют.

Секунды тикали метрономом.

— Выходят. Руки подняли.

Я услышал это и почти успел сказать: «Держите, берите, отводите к летнику.»

Почти.

Разряд ударил сбоку. Змеящийся, короткий, точный — с угла соседского дома, откуда его никто не ждал. В спину. Без окриков.

«Кара», — мелькнуло в сознании.

Оба сдающихся упали раньше, чем успели понять. На лицах застыли судороги. Волосы тлели.

В рации — секунда тишины.

Потом голос Лёлека — и я никогда раньше не слышал у него такой интонации:

— Их убили. Своих же убили. — Боль. Ярость. Ненависть.

Зверь вскинулся — резко, без предупреждения. Не на угрозу. На то, что прозвучало в Лёнином голосе. На невозможность.

— Нули! — предупредил Тихий с крыши и дал короткую очередь.

Они навалились с трёх сторон одновременно — плотно, молча, как всегда. Шесть, восемь, больше. Первый кукловод работал. Задавал темп. Ребята были ещё не в фокусе подавления, нужно уводить

— Лёня, Слава — в дом, быстро!

Они не ослушались. Вынырнули из-за угла — оба целые, чуть хрипят в рацию. Не страшно. На их глазах два человека подняли руки…

И их убили. В спину.

Ещё одна очередь с крыши. Короткое чавканье попадания.

Коса проявилась в руке.

Следы боя читались хорошо. Не погром — работа. Разница в том, что погром оставляет хаос, работа оставляет вектор. Здесь был вектор — от периметра к плавильному цеху, прямо, без петель. Кто-то шёл к конкретной цели и спокойно убирал то, что мешало, по дороге. Без лишних действий, без затрат сил.

— Охрана? — спросил я, не поднимая взгляда.

— Восемь человек.

— Так мало?

— Половинный наряд. Причины будут ясны позже.

— Потери? — Это уже Карасёв. Вовлечение.

— Двое в реанимации, четверо — состояние стабильное. Двое уже выписаны — Маргарита говорила ровно. Абстрагируется, профессионал. — Не убивал. Специально.

Я замедлился. Раскладывал кусочки.

Это была первая странность. По совокупности статей — здесь уже выглядело пожизненное без возможности условно-досрочного. Одно-два убийства погоды бы не сделало.

Я осознал, что думаю об отсутствии трупов негативно. Мысленно сплюнув, подумал, что тогда вопрос в принципиальности атакующего.

— Что взяли?

— Неучтённую партию. Золото на переплавку, мимо госконтроля. Двадцать килограмм. Слитками по килограмму.

А вот и причина половинного наряда. Меньше людей, меньше шансов, что информация уйдёт.

— То есть грабитель пришёл за чужим.

— Именно. — Она кивнула и открыла второй раздел папки. — А вот здесь — самое вкусное.

Мы присмотрелись.

Квадратная площадка. Стены. Четыре коридора. Окна.

Следы другого боя, более короткого и более жёсткого. Окна с пробоинами мелким калибром. Тёмное пятно прогара на потолке. На стенах — характерные отметины от 12.7 мм пуль. Не так много, как оставил бы пулемёт. Скорее, от стрельбы короткими очередями.

На рамах окон — потёки пластика там, где металлический каркас нагревался изнутри.

Фото одной из комнат, из которой велся огонь. Контуры двух тел. Следы сажи, контуры гильз, автоматов.

— АШ-12, — мрачно прожевал слова Карасёв.

Это уже не вохра, не группа быстро реагирования вневедомственной охраны.

— Конкуренты, — сказал я.

— По всей видимости. — Майор не подтвердила и не опровергла — профессиональная привычка не утверждать не доказанного. — Кто-то ждал нашего грабителя внутри. Маги с обеих сторон. На стороне встречавших внезапность и крупный калибр.

Карасёв посмотрел внимательней.

— Грабитель ушёл. Засада — нет.

— Верно.

Что-то в этой схеме выглядело кусочками от разных пазлов.

То, что бой был коротким — это читалось по количеству следов. Не перестрелка, не позиционное противостояние. Грабитель вошёл, подвергся атаке, выстоял, контратаковал. Несколько секунд для людей с магией и подготовкой. Те, кто был с ним, не пострадали. Крови в центральном помещении не было.

Наводило на мысли.

— Погибшие?

— Шесть человек разной степени повреждения. Предположительно — из структуры Андрея. Паттерны совпадают с тем, что мы видели раньше.

— Он потерял шестерых? — Мой взгляд столкнулся с её.

— Да.

— Это много. — Карасёв думал о том же, о чём и я.

Восемь человек в Краснодаре, шесть здесь. Это два полных отделения. С магами. Я не мог представить такую дыру в нашем личном составе. Андрей, очевидно, мог.

Оставляло очень неприятные ощущения.

Я закрыл папку. Медленно.

Чего-то в ней не хватало.

Конкуренты пришли за тем же, за чем и грабитель — двадцать килограмм чистого золота — это ценный приз.

Или за самим грабителем? Или охраняли золото? Встретились внутри. И проиграли. Шесть человек, вооружённые, с магической поддержкой — и проиграли быстро. Моментально.

Зверь приподнял голову. Прислушался. Уловил тревогу. Заглянул в глаза. Фыркнул.

Сергей, весь разговор просидевший чуть в стороне, улыбнулся, как бы предчувствуя.

— Это ведь не всё. — Не вопрос, приглашение.

— Ты прав. — Маргарита открыла отдельную папку: пара листков. — Двое выживших. Не с завода — другой эпизод, раньше. Нам их передали через посредников. Я попросила — их передали.

— Попросила кого? — Карасёв ревнует?

Она посмотрела на него. Коротко — тем взглядом которым смотрят, когда решение не говорить принято изначально и без возможности апелляции.

— Людей. Хороших людей. Правильных. Умных. — Не ответ. Отповедь.

Я вздохнул. Это именно то, о чём мы говорили после Краснодара. Значит, система признана нерабочей.

Гадство…

— Когда можно посмотреть?

— Приехали час назад, думаю, уже можно и потревожить.

Зверь встал. Принюхался в направлении, которое не имело физического смысла — просто направление, просто ощущение.

Я встал за ним.

Пациентов разместили в медицинском крыле — отдельно, в двух соседних палатах. Не изоляция — чтобы не мешать одному при осмотре другого. Двери открыты.

Я остановился на пороге первой.

Мужчина лет тридцати пяти сидел на кровати. Не лежал — сидел, прямо, руки на коленях. Смотрел в стену. Не в окно, не в дверь — в стену. Там не было ничего интересного. Он, кажется, это знал — и всё равно смотрел. Моргал. Иногда.

Кататония?

Настя отошла от него. Артёма, Лены и Михалыча не было видно. Наверное, правильно, до лечения ещё далеко.

Горячев, как сова продолжал кружиться вокруг. Устал, подошёл к нам.

Принял наши вопросительные взгляды за необходимость провести лекцию, вывел в коридор.

— Согласно анамнезу, — начал он ровным негромким голосом. — Его привезли в больницу неизвестные люди, вероятно, военные, или спецслужбисты.

— В госпиталь, — поправила Звягинцева.

— В больницу. — Тон Горячева не позволял усомниться в его словах. — В госпиталь перевели на второй день, обнаружив вытатуированный номер, который принадлежал майору полковой разведки.

Маргарита выглядела как после нокдауна. На неё было больно смотреть.

Но долг победил. Несколько секунд и она снова в строю, только пара-тройка микроскопических

— Одет он был в гражданскую одежду. На вопросы отвечал спокойно и точно, в том числе на сложные, отказываясь в то же время обсуждать причину, по которой его доставили на лечение.

Военный. Участие в эксперименте? Стирание памяти? Личности?

— Помнит имя, место жительства, узнаёт родных на фотографии, но реагирует максимально без эмоций и без какого-либо интереса.

Операции на мозге? Попытка повторить производство «нулей» подручными средствами?

— Ест, пьёт, оправляется. В душе моется тщательно. Сам вопросов не задаёт, но и на вопросы о последних днях жизни не отвечает.

Нули теряют высшую нервную. Здесь иное. Не робот, человек без желаний? Без смысла жизни?

— На предложения каких-либо развлечений, книги, телевизор положительно не реагирует. Я пытался настоять — спросил: «Зачем?»

— Что зачем? — Не выдержал Карасёв. Хорошо, что он. Иначе бы я…

— Что угодно. — Кольнуло сердце. Звёрь искал по сторонам угрозу. Натянут струной. Успокоился не сразу.

Мы вернулись обратно. Я смотрел на сидевшего в той же позе человека.

Физически — целый. Не ранен, не истощён, не испуган. Просто — пустой. Не как нуль — там другая пустота, человеческое ушло, сгорело. Здесь было что-то иначе. Как будто человек остался, человеческое осталось, но то, что делало его собой — исчезло. Как будто заготовку человека переписали до исходного состояния.

Настя взяла его за руку — пытаясь вслушаться в то, что происходит внутри. Он не отреагировал. Не отдёрнул, не повернулся. Просто позволил. Зная, понимая, не видя смысла.

— Что он чувствует? — спросил я.

— Ничего. — Она отпустила руку. — Не боль, не страх, не покой. Просто — ничего. — Она помолчала. — Я пробовала работать с ним. Там нечего лечить. Физически здоров. А то, чего не хватает — я не знаю, как вернуть. Не знаю даже как назвать.

Яков вошёл пару минут назад. Стоял за моим плечом. Я слышал, как он дышит — чуть медленнее обычного. Это у него бывало, когда он думал о чём-то неприятном, тяжёлом.

— Яш, — сказал я.

— Я слышу, — ответил он. Не сразу.

— Попробуешь? Ты ведь можешь иначе.

Он вошёл в комнату. Подошёл к мужчине — не с профессиональной уверенностью Насти, осторожнее. Как подходят к чему-то незнакомому или к тому, что уже понятно, но нужно подтвердить. Присел рядом на стул. Смотрел через полуприкрытые глаза.

Мужчина не отреагировал.

Яков поднял руку — медленно — и остановил её в нескольких сантиметрах от плеча. Не коснулся. Просто подержал рядом.

Молчал.

— Знаете, когда работаешь с кристаллами. — Он замялся, пытаясь подобрать для нас слова. — Есть такой вот внутренний контур. И если ты гранишь камень, то нужно его учитывать, и не нарушать его границы. Сделаешь — даже на йоту — кристалл рассыплется.

— Ты хочешь сказать… — Настя.

— Говорю. Не знаю, насколько я прав. Но как будто этот внутренний контур, это ядро… просто извлекли.

— Как?! — Горячев. Первым сообразил. Не может смириться.

— Знал бы — с моста спрыгнул, чтобы никто не знал. — Яков был зол. В ярости. Это было настолько против его естества, что даже Зверь, поджав уши, пятился от него.

— Чего-то нет. Того, что есть всегда, и потому незаметно. — Он возвращался к нам. — Найдёте сделавшего — убейте. Чтобы никто не знал «как»…

— Ты говоришь о душе. — Словами Насти можно было пораниться.

Яков посмотрел на неё. Передёрнул плечами.

— Я говорю о том, что не знаю, как назвать. — Он помолчал. — Но — да. Наверное.

Он втянул голову в плечи и быстрым неловким шагом вышел из медблока. Мы расступились почти синхронно. «Наверное» полыхало в сознании.

Пока мы говорили, мужчина не повернул головы и не сказал ни слова.

«Зачем?..»

Мы перешли во вторую комнату. Девушка лет двадцати трёх, та же прямая спина, тот же взгляд в стену. Короткие мальчишеские волосы, когда-то модельная стрижка. Можно было бы назвать красивой. Очень.

Если бы не та же пустота, которая не была болью — была хуже боли, потому что боль — жизнь, а здесь — ничто.

Настя не вошла. Просто посмотрела от двери и тихо сказала:

— Они не страдают. Вот что страшно. Страдание — это ещё жизнь. А они...

Она не закончила.

Не нужно было.

Я стоял в коридоре между двумя открытыми дверями и думал о нулях. О том, как они двигаются — механически, без страха, без боли. О том, как на них смотришь и понимаешь, что там нет никого. Я думал об этом — и чувствовал, что это другое. Нули были инструментами. Эти двое — нет. Они помнили себя. Они просто не могли найти «зачем».

Зверь сидел рядом и молчал. Не угрожающе — растерянно. Для него тоже не было категории.

— Кто это с ними сделал? — спросила Настя.

На неё было тяжело смотреть. Она истово хотела помочь и не видела точки приложения своих сил. Обратная сторона Краснодара. Другой полюс.

Сергей приобнял её. Она прильнула, ища защиты.

— Мы это выясним.

Маргарита стояла чуть в стороне. Делала пометки. Исправляла, добавляла. Коротко, убористо — как всегда. Потом подняла голову.

— Есть ещё трое. В другом городе. Состояние аналогичное. — Она закрыла блокнот. — И это только те, о ком мы знаем.

Хотелось чего-то из ряда вон. Чтобы отреагировать — честно, с открытым забралом. До изнеможения. Чтобы оторваться от этого «зачем?». Я смотрел в открытую дверь.

Мужчина на кровати по-прежнему смотрел в стену.

Там всё ещё не было ничего интересного.

Он явился без предупреждения.

Не считать же звонок с поста. Дежурный успел передать по внутренней сети: «Гость. Один. На КПП. Говорит — его ждёт Алексей». Я не ждал никого. Но, когда в сопровождении Звягинцевой вышел и увидел, кто стоит у шлагбаума — понял, что в каком-то смысле ждали всегда.

Андрей был один. Машина — обычный кроссовер, нижегородские номера. Ничего странного. Одет как человек, который едет по делу в соседний город. Ничего, что могло бы сказать: я знаю где вы. Но всё говорило именно об этом.

Я вышел к нему сам. Старшие офицеры поняли, что гость — особая птица, и отдали команду «вести» его. Не скрытно, но и не демонстративно. Обозначая.

Андрей смотрел на базу с интересом. Не изучал — просто смотрел. Как смотрят на что-то что уже изучено и теперь просто фиксируется глазами. Получает потверждение.

— Давно нашёл?

Он повернулся.

— Давно. Подтвердили месяц назад. — Едва заметное движение глазами в сторону лба. Знал, что обращу внимание.

— И?

— И приехал. — Звучало очень буднично.

Мы смотрели друг на друга секунду. Потом я кивнул на КПП.

— Зайдёшь?

— Зайду.

Руки протягивать не стал. Маргарите даже не кивнул. Тоже знак.

В переговорку вести его было не с руки, в таком помещении он наверняка начнёт реализовывать свою игру. Нужно было ломать сценарий.

Майор как мысли прочла. Кабинет Карасёва с Т-образным коротким столом и переставленными стульями уже ждал нас. Пустой, без плакатов, стендов. Тут принимали решения, а не рассуждали.

Андрей оглядел его без комментариев, сел, положил руки на стол. Без папок, без планшета. Пришёл с пустыми руками — это тоже было сигналом.

Карасёв сидел во главе стола. Маргарита с блокнотом у окна. Я напротив Андрея. Очень не хватало Сергея, но я чувствовал, что он смотрит по камерам. Не может не смотреть.

Молчали. Ждали того, с чем пришёл.

Андрей тоже ждал, но меньше.

— Помнишь про Джавдета? — Начало мне не понравилось.

— Помню.

— Можешь потрогать, — скривился он.

Два слова. Целый том.

Что ж, пишем.

— Шестеро твоих на аффинажном заводе.

— Восемь. — Зверь среагировал раньше меня. Завыл. — Хорошие люди были.

— Были, — согласился я. Может и хорошие.

— Мы пытались его взять три раза, — продолжил Андрей. Ровно, без выражения. — Три раза потеряли людей. — Он помолчал. — Не убитых. Хуже.

— Мы видели двоих.

— Видели. — Что-то мелькнуло на его лице — не жалость, что-то острее, смесь. — У меня таких семеро.

Семь по четыре да восемь в Краснодаре. Не слишком ли структурка чрезмерна, чтобы такие потери позволять?

Маргарита писала. Тихо, убористо.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю. — Андрей сказал это без паузы, которая бывает, когда врут. Репетировал? — Честно. Мы видели его трижды — и трижды не смогли зафиксировать лицо. Маски нет, но что-то с ним такое — взгляд не держится. Фото размытые. Записи... — он дёрнул губой. — Аппаратура глючит.

— Магия?

— Наверное. Или что-то с восприятием. Мои говорят — видели его нормально, пока не попытались запомнить. — Молчание, как будто хотел помочь жестом, сдержался. — Потом — туман.

Я подумал об этом. Способность, которая не бьёт и не жжёт — просто делает себя незапоминаемым. Это не защита от пули. Это защита от идентификации. Другой тип мышления. Другой тип угрозы. Способ быть вовне.

— Методы? — спросила Маргарита. Первый раз подала голос. Перевела внимание. Заставила повернуться.

— Работает через близкий контакт. Или почти близкий. — Андрей посмотрел на неё. — Маги — его основная цель. Инициаты. Свежие — лучше. Старые — специально не охотится, но вы уже знаете. — Он молчал. Чуть переигрывал, придавая веса словам. — Что он берёт — никто не смог сформулировать. Говорят — пусто стало. Как будто вынул что-то.

— И оставил живыми. — Ярослав не спросил — поставил точку.

Андрей вынужденно повернулся к нему. Сбился. Новая фраза. Новый темп.

— Всегда. — В его голосе было что-то, что я не сразу опознал. Потом догадался — это было хуже, чем злость человека такого уровня. Это было бессилие у человека, который не привык к нему. И это было настоящим. — Всегда оставляет живыми. Как будто специально.

Карасёв молчал. Он услышал и увидел.

— Зачем пришёл? — спросил я.

Андрей посмотрел на меня. Прямо — не уклоняясь, не проверяя.

— Мы не можем его взять. — Он сказал это без украшений. — Три попытки. Семь пустых. — Погибших он не перечислял. Понимал — посчитаем сами. — Он превосходит нас в этом конкретном вопросе — потому что мы работаем по тем правилам, которые знаем, а он устанавливает свои.

— Мы работаем по тем же правилам. — Маргарита поставила рамки. Только жёстче. Обозначила удар.

Андрей отмахнулся — не время.

— Ты — другой. Ты иммунный.

— Даже так?

— Да. Поэтому вы ушли из Краснодара.

Я понял, что он не знает о вторичном воздействии. И о том, что иммунитет не распространяется на вещи.

Хм. Принято.

— Считаешь, что я смогу пройти дальше?

Он помолчал. Пожевал губами.

— Мы считаем, что он не сможет взять тебя так, как берёт остальных.

— Ты хочешь, чтобы я его для тебя поймал.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь его поймал. В принципе. — поправил Андрей. — Мне всё равно кто. И как. Но ты — реальный вариант. — Он потянулся к нагрудному карману. — И у меня есть кое-что что может помочь.

— ..?

— Он ищет свежих инициатов. — Андрей положил на стол небольшой флеш-накопитель — просто положил, без театральности. — Здесь география. Последние три месяца. Где появлялся, когда, какие последствия. — Чуть сдвинул флешку в мою сторону. — Есть паттерны поведения. Он предсказуем, но нам это не помогло.

Я не взял накопитель. Пусть лежит.

— И в чём твой интерес? — Акцент на слове «твой» вышел почти случайно. Почти.

Андрей почти улыбнулся. Почти. Принял.

— Он перестанет убивать моих людей. — Он развёл руками. Слово «моих» звучало собственнически. — И ты будешь должен. — Это звучало опереточно. Но не смешно.

— Это два разных интереса.

— Два, — согласился он. — Мне подходит любой.

Я взял накопитель.

Лёгкий. Обычный. Флешка как флешка.

Зверь обошёл Андрея по кругу — медленно, внимательно. Остановился. Понюхал воздух. Посмотрел на меня.

Не своё. Но и не чужое. Что-то третье, которому ещё предстояло дать имя.

— Есть ещё что-нибудь? — Не могло не быть.

— Есть одна вещь, — Андрей старательно подбирал слова. — Может ошибка. Но мои видели его однажды без маскировки — случайно, он ещё не знал, что смотрят. — Пауза, чуть длиннее нужного. — Немолод. Лет сорок — сорок пять. Европеоид. Для глаз и черт слишком далеко. — Ещё пауза. Усиление сказанного. — Электрик… Стихия электричество, сильный, очень сильный. Но работает не грубо — точно... даже тонко. — он посмотрел на меня. — Не боец. Хирург.

Хирург, который берёт что-то изнутри и оставляет оболочку живой.

Я положил накопитель на стол. Рядом с собой. Обозначил.

Он проследил взглядом. Подтвердил одними глазами.

— Мы свяжемся.

Андрей на миг замер. Не только он знает адреса. Сделал вид, что ничего не проиошло.

— Буду ждать. — Он встал. — И, Алексей… — Он уже шёл к двери, не оборачиваясь. — Если встретишь — не убивай сразу. Поговори.

— Зачем?

Он остановился. Не повернулся.

— Потому что мне кажется, у него была причина. — Завершил на ходу. — Может, ошибаюсь.

Вышел.

Мы молчали. Просчитанный эффект.

Маргарита закрыла блокнот. Карасёв поднялся подошёл ко мне. Посмотрел на флешку. Тихо вздохнул.

Вошёл Сергей. Энергичный. Следил. Выразил мысль, висевшую в воздухе.

— Он знает больше, чем сказал.

— Намного больше, — согласился я.

— И скрывает.

— И врёт.

Сергей присмотрелся ко мне, понял, что не всё можно считать по камерам. Кивнул как будто сам себе.

— Тогда зачем пришёл? — Не вопрос, ремарка.

Несколько секунд я складывал мысли.

— Потому что то, что он скрывает — ему не поможет. А то, что сказал — даст нам возможность его взять. Или облажаться… С брызгами.

— А он будет в белом пиджаке. С ослепительно золотыми пуговицами. — Добавила Маргарита фразу, которую я мог бы ожидать только от Сергея.

Карасёв смотрел на меня. Что-то в его лице говорило, что он думает о том же о чём и я — что это не альтруизм. И где-то там, в отъезжающей от ворот машине сидит план внутри плана. И переданная нам информация — это атомная бомба.

А вот у кого в руках коды — непонятно.

За окном была осень. Серая, нижегородская.

Я расписался в журнале, получил оружие. Отошёл к нужной ячейке. Дежурный отдал мне патроны, вернулся на место и тоже взял шумодавы.

Револьвер создавал ощущение надёжности. Тяжелый гладкая сталь. Я провёл пальцами по стволу. Уникальное оружие, ставшее надёжным другом. Уже привычное.

Подвинул пачку, вынул патрон, тускло мерцающий в люминисцентном свете. Уложил в гнездо. Провернул барабан.

Медитативное действо. Голова не нужна. Жаль.

Последний патрон занял своё место.

Изготовился к стрельбе.

Занял положение.

Выстрел.

Звук, отразившийся от стен, несмотря на наушники, ударил резкой отсечкой от привычного мира. Палец сам потянул спуск. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Отдача подбрасывала ствол, приходилось фиксироваться каждый раз, но подъехавшая мишень показала — не ниже семёрки.

Запах сгоревшего пороха. Оружейного масла. Горячего металла.

Он будил что-то в душе, заставляя отбрасывать ненужное. Оставляя голую суть.

Ты и оружие. И цель.

«А ты ещё крепкий старик, Розенбом», — вспомнились слова из какого-то мультфильма.

Медитативно вынул горячие гильзы. Руки сами расставили пустые бочонки на столе. Перезарядиться.

Новая мишень. Следующая серия.

Уже лучше: восемь-восемь-девять-девять-десять.

Повторить.

Ещё раз.

Последние пять патронов.

Пять выстрелов, каждый из которых мог быть чьей-то смертью.

Мишень к осмотру. Центр вырван полностью.

Можно быть довольным.

На мгновение задумался.

Взгляд снова упал на револьвер. Хороший инструмент. Не каждому дастся. Но инструмент. Как коса.

Нет. Иначе.

Он сам по себе. Его может взять кто угодно. И он будет стрелять. В любых руках. Он сломается — возьмут другой. Ему всё равно. Он будет ждать. Того, кто умеет. Кто возьмёт в руки и снарядит маленькими бочонками.

Любого.

Я положил его на стойку. Посмотрел внимательно, фиксируя образ. Магия момента исчезла.

Я постоял. Вытянул руку — не бой, не нужда. Жест.

Не мысль, её тень. Коса была в руке.

Показалось, или моргнули лампы?

Я смотрел на неё, сравнивая с револьвером. Такая же, как всегда. И не такая. Свет от ламп дробился на лезвии, как будто боялся коснуться острия. Не металл — небытие.

Живое.

Моё.

Я.

Да. Вот оно. Не моя коса. Я в косе. Это моё желание, мои мысли, моя ненависть и мой мир, который я защищаю любой ценой.

Её нельзя взять кому-то. Её не уберёшь в сейф. Она — то, что меня делает мной.

Последняя мысль пришла как удар.

А если я — оружие? Если меня возьмёт кто-то другой? Если я стану не нужен, и меня уберут в сейф. Закроют на ключ.

Я пошатнулся. Это было похоже на апперкот изнутри.

Я отозвал косу. Выдохнул.

Переложил гильзы в пустую пачку. Взял револьвер. Отнёс дежурному, который пересчитал возврат и расписался в журнале.

— До свидания.

— Приходите ещё. Вы отлично стреляете.

Улыбка.

Непрозвучавшее: «Я отлично умею отнимать жизнь.»

Фонари освещали дорожки. Только дорожки…

Было о чём думать. Слишком о многом.

Хотелось напиться.

В сопли.

Чтобы ни одна мысль…

«Дома» было темно. Я не стал включать свет — разделся в темноте в пустой комнате.

Вынырнул из своих копыт — места крепления зудели, за ночь отойдёт. Поставил на зарядку, моргающую светодиодами. Допрыгал до кровати, лёг, вытянулся. Ноги гудели по-своему, отдельно от остального тела. Привычно накатила боль. Нашла дорожку.

Потолок тянул к себе взгляд.

Я смотрел на него — или туда, где он должен был быть. В темноте не было ни паутины, ни углов, ни точки фиксации. Раньше была паутинка — можно было зацепиться. Посчитать нити, узлы, вернуться в реальность через эту конкретную точку. Зафиксировать её якорем.

Сейчас — ровная темнота и тишина.

Мысли накатывали сами — волна за волной. Вперемешку. Ненашев с руками в карманах. Яков с тёплым камнем. Марина, которая шла к стойке с Ильясом. Тосты с джемом — чужая мысль, чужая идея, ниточки невидимого мастера. «До» на бумаге, линия, уходящая вниз. Татьяна во сне — спокойная, принимающая смерть, не бегущая от неё.

Лёгкое головокружение. Мысли начали расплываться, терять очертания, слипаться между собой.

Нужно учиться цепляться за себя, — успел подумать я.

Потолок исчез.

Я уже понимал, что это сон — и в этот раз понимание не помогало и не мешало. Просто было.

Я стоял. Пацаны были за спиной — я чувствовал их присутствие как часть себя, не оборачивался, просто знал: здесь, живые, держатся.

В руке были коса. Я держал её на плече — уставший косарь.

Впереди был свет.

Татьяна стояла в нём — не та, которую я знал по кабинетам и полигонам. Другая. Та же — и другая. Что-то за угадывалось за спиной, не оформляясь до конца — не крылья, но движение воздуха, которое бывает только у крыльев. Валькирия — слово само легло на образ, и образ принял его как данность.

В руках — копьё. Огневеющее, живое, пламя у наконечника медленно пульсировало. Не обжигало, как будто сдерживаясь. Она держала его у моего лица. Ровно, без дрожания. Сон…

Не угрожала. Просто — держала. Как держат что-то, что должно решиться.

Я угадал, не увидел сзади неё — лицо. Иван. Спокойное, без улыбки на этот раз. Потом черты поплыли — командир конкурентов, потом снова Иван, потом снова, перетекая без фиксации. Это было хуже, чем что-то одно, потому что это ломало мысли и восприятие.

Коса подрагивала на плече. Пламя приближалось.

Медленно. Без спешки. Просто — приближалось. Давление. Необходимость решения.

Я смотрел на Татьяну. Она смотрела на меня. В её взгляде не было ни злости, ни приговора. Просто — вопрос. Долгий, без слов.

Ответ убьёт его.

Я думал.

Если я не нужен тебе и миру — значит, мир выбрал свой путь. И это не мне оспаривать.

Я снял косу с плеча. Протянул ей.

Естество взвыло.

«Руби!» — голос из ниоткуда заполнил пространство.

Его вытеснял скрежет чьих-то зубов. Я проверил — не мои.

Пламя замерло в сантиметре от лица.

Татьяна смотрела на косу в моей руке. Перевела взгляд на меня. Что-то изменилось в её лице — не выражение, что-то глубже. Она приняла косу. Подержала секунду. Коса не исчезла. Лезвие блеснуло отсветом пламени и погасло, вновь превратившись в тусклую полосу.

Валькирия отвела копьё.

Вернула косу обратно.

Лицо за её спиной начало рассыпаться — медленно, как рассыпается что-то, что держалось, только пока на него смотрели. Волосы, уши, щёки, рот. Остались только глаза. Они успели измениться и окончательно рассыпались.

Татьяна стояла в свете. Пламя копья погасло.

Она молчала.

Слова были лишними.

Стук в дверь был тихим.

Я открыл глаза — темнота комнаты, тишина, знакомый личный запах моей конуры. Живой.

— Не заперто, — сказал я.

Дверь открылась. Татьяна вошла — силуэт на фоне дверного проёма. Молча вошла на полтора шага.

— Не прогонишь?

Я смотрел на неё из темноты.

Живая. Без крыльев и копья, голос чуть усталый. Просто — живая. Настоящая.

— Нет, — сказал я. — Ты пришла удивительно вовремя.

Она не спросила почему. Подошла к кровати, легла рядом —не касаясь. Просто — рядом. Я поднял одеяло и отдал ей половинку. Она закуталась, повернулась на бок, оставляя место.

Я лежал на спине и смотрел в темноту туда, где был потолок.

— Плохие сны? — спросила она тихо.

— Уже лучше, — сказал я. Хмыкнул.

Она не переспросила. Помолчала.

— Краснодар?

— Краснодар, — подтвердил я, дёрнув губой. Врать было тошно.

— Угу.

Больше ничего. Просто — угу. Как будто это было достаточным объяснением. Потому что и правда было.

Я лежал и слушал как она дышит — ровно, скоро медленнее, ещё медленнее. Засыпает.

Нужно учиться цепляться за себя, — повторил я про себя.

Может — за что-то рядом тоже. За кого-то…

Я закрыл глаза.

Темнота. Просто темнота — без нулей, без копья, без чужих лиц.

Зверь тихо выдохнул и растворился.

Я спал.

Утром никого рядом не было.

Я проснулся — пусто, лежу раскинувшись. Как будто ничего не происходило. Или происходило — но так тихо, что утро не захотело этого помнить.

Я лежал и думал — может, приснилось. Всё вместе — и сон с копьём, и тихий стук, и «угу» в темноте. Может, просто один длинный сон, который закончился сам.

Встал, нашёл свою обувь — заякорился. Пошёл в ванную.

В стакане у зеркала стояли две зубные щётки.

Я смотрел на них. Не долго — просто смотрел.

«Вы знаете, где друг друга…»

Потом умылся. Пошёл завтракать.

Коса жила своей жизнью. Она была тяжёлой, инерционной. Она была живой. Тянулась за проблеском тепла в этом пустом месте. Казалось, урони я её — закончит движение самостоятельно.

Я остановил. Руки взмокли, кисть скользила. Но я удержал и порадовался маленькой победе.

— Хорошая порода. — Голос вернулся. — Но он предаст. — Отовсюду и ниоткуда, как всегда в этом тумане. — Все предают. Рано или поздно. Ты же знаешь.

— Заткнись, — бросил я.

— Ты уже видел. Они боятся. Они жаждут силы. Александр. Помнишь Александра?

Я помнил.

— Каждый улыбается пока не повернёшься спиной. А потом — удар. Всегда удар. Лучше первым. Надёжнее.

Леонид смотрел на меня в ужасе. Он не понимал, что происходит. Я смотрел на него. Коса дрожала между нами.

— Первым, — повторил голос. — Это не жестокость. Это опыт.

Я отвёл лезвие. Показал себе за спину. Он послушался. Из-за плеча вырвалась змеящаяся молния, уронившая на землю трёх нулей.

Голос засмеялся.

— Вымирающий вид… Сколько ты ещё хочешь продержаться? Задержаться?..

Святослав вынырнул из толпы справа — почти сразу, как по сюжету. Почти такой же, но не такой. Обманный удар молнии, растёкшийся пустыми искрами, которые даже не зашипели, стрела туда же, да не туда, чуть мимо.

Коса перехватила хищное пламя на противоходе. Рывок на поражение я остановил снова, уже злее, уже с пониманием, что это не случайность.

— Болек, — сказал я вслух. Чтобы что-то сказать. Напомнить себе.

— Болек, — повторил голос с издёвкой. — Трогательно. Ты помнишь всех. Они тебя не помнят. Всех жалеешь.

— Я не жалею. Я помню.

— Кого?

— Всех. — Короткое слово упало, встряхнув землю. Рядом стоявшие нули упали пластиковыми манекенами. Стоял только Святослав.

— Ложь, — сказал голос просто, без нажима. — Ты не уверен. Ты никогда не уверен. Именно поэтому ты не спишь по ночам и считаешь паутину на потолке. Потому что знаешь — кто-то обязательно. Кого ты забудешь. Всегда кто-то.

Я отвёл косу. Святослав прошёл за мою спину и встал справа.

Это походило на какую-то игру, где надо собрать команду из побеждённых. Удивительно, но сон позволял такие вольности. Думать. Говорить.

— Проверка… — успокоил я самого себя. — Границ.

— Человечности. — Долетело из ниоткуда.

Нули наседали. Темп не менялся. Но теперь из-за плеч вылетали молнии, которые били куда-то в бок, куда я перестал смотреть даже боковым зрением.

Зачем-то знал, что ТАМ — прикрыто. Я шёл дальше. Туман редел, удивительно, потому что я почти привык, — впереди что-то светлело. Пойдем туда. Во сне всегда нужно идти на свет.

Она вынырнула внезапно.

Не из тумана — из света. Татьяна — я узнал мгновенно, раньше, чем успел подумать, раньше, чем что-либо ещё — и она уже выбрасывала огненные стрелы обеими руками.

Они летели не в меня, мимо, за спину, туда, где должны быть пацаны.

Коса перехватила правую.

Противный звон как от стаи мошкары. На грани слышимости. Рассыпаются гаснущие искры. Левую попытался перехватить на развороте через правое плечо. Нога подломилась, я бросил взгляд и не нашёл ни экзоскелета, ни ботинок.

Я упал.

Стрела попала в Леонида, стирая его из реальности сна.

Я что-то заорал. Во мне что-то сгорело вместе с ним. Вспыхнуло огненным цветком в голове, складываясь в буквы.

Не мысль — воспоминание, императив. То, что глубоко.

Не решение. Не выбор.

Свои — святы.

Я атаковал.

С диким рёвом. Снизу. Не думая. Древко послушно удлинялось. Просто бил — коса рвала воздух, Татьяна смотрела на меня и не уклонялась, всё тот же взгляд, спокойный, принимающий, как будто она знала это с самого начала и давно решила не бежать.

Нули навалились со всех сторон.

Меня погребало медленно — как засыпают землёй, слой за слоем. Я бился, и не мог двинуться, и последнее, что видел сквозь навалившиеся тела — Иван.

Он стоял у края тумана. Смотрел. На лице — не злость, не торжество. Просто улыбка. Тихая, почти добрая. Как у человека, который давно знал, чем кончится и дождался.

Я проснулся от того, что щека лежала на бумаге.

За окном было светло. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.

До…

Я не знал до чего именно. Но — «до».

Я встал. Пошёл к Якову.

Яков был в мастерской. Один.

Не работал — сидел. Это само по себе было достаточно необычно, чтобы я остановился в дверях на секунду. Перед ним на столе лежали образцы — несколько кусков керамопласта, камни, что-то в контейнере. Но руки лежали без движения. Он смотрел в стол.

— Привет. Свободно?

Он повернул голову, оценивающе посмотрел на меня. Кивнул. Не нехотя. Чуть безучастно.

Я вошёл, переложил папку со стула на стол, умостился. Разбавил тишину жужжанием. Мастерская пахла как всегда — прекурсорами керамопласта, металлом, кислотой и едва уловимым озоном. Привычный запах. Почти успокаивающий.

Яков смотрел на меня. Как будто искал изменения. Не нашёл. Глаза посветлели.

— Как там было?

— Сложно.

Он кивнул. Подождал. Он умел ждать — не давить, просто давать пространство, делиться временем. Это его особое умение, которое я ценил и которому не мог научиться. Его мир — его правила.

— Фанаты под химией, — погрузился во вчерашний день я. — Больше сотни тел. Добровольно — нажрались дряни и… — слово не шло на язык. Но пришёл заменитель. Универсальный. — …алга.

Яков одними глазами показал, что да, разумеется, «алга». Чему же ещё быть.

— Полтора десятка в расход. По совокупности. — Его глаза снова потемнели.

Он прекрасно понимал, что это за совокупность. Не боец, он видел, чего мы стоим и помогал нам стать эффективнее. Творить совокупность.

— Полсотни нулей, — это было понятно, и уже привычно. Плохо, что привычно.

Я вспомнил знакомого Михаила, который умотал на историческую родину, поменяв паспорт на Моше… И как он вернулся обратно через три года, сказав, что ему стало привычкой стрелять в людей на границе резервации. Старый паспорт он сжёг.

Нам сжигать было нечего. Мы имён не меняли.

Яков взял один из камней со стола. Покрутил в пальцах — не думая, просто рефлекс.

— Кукловоды использовали инициатов. Муж и жена. Три месяца как поженились. — Я понял, насколько может быть болезнен образ, скомкал окончание, умолчал.

— Живые?

— Живые, — незаметно выдохнул я.

Яков положил камень на стол. Взял другой — тот самый, мутноватый, который когда-то сунул мне в руки в коридоре без объяснений. Я узнал его сразу — принёс его когда-то, хотел узнать, как работает. Забыл.

— Вы были не одни, — не вопрос. Констатация.

— Конкуренты. Они пришли с другой стороны.

Я молчал.

— Кукловодов… они?

— Не смогли. Но и мы бы не успели без них.

Он не поднял глаз от камня, который сжимал в руке.

— Ты сказал «живые». Они ушли с?.. — Камень почти незаметно мелькал в ладонях. То ускоряясь, то замедляясь.

— Как ты понял?

— Я геолог. Я умею видеть то, что в глубине.

Я потёр лицо.

— Мы не хотели бойни. Я принял решение не начинать.

— По пустякам?..

Зверь угрожающе зарычал. Это было как удар ногой… походя…

Яков улыбнулся. Первый раз.

— Живой. Прости… Мне показалось… — Камень надолго задержался в правой руке.

— Что? — С замиранием сердца спросил я.

— Что это не ты. Теперь вижу. — Зверь обиженно рыкнул. «Дурак!»

— Нет. — Мне было сложно продолжать. — Не совсем я. Все сказали, что правильно. Но это не одно и то же — когда все говорят правильно, и когда ты уверен сам.

— А что ты чувствовал?

— Что правильно. — Молчание растянулось как затяжка отсыревшей сигаретой. — Но я не знаю — я это почувствовал или мне дали почувствовать. — Я смотрел в стол. — Если враги умеют делать так, что я принимаю их решения как свои — то уже и не знаю, где заканчивается моё и начинается чужое. И тогда каждое следующее решение — под вопросом.

— Сомнение порождает страх. — Тихо ответил он.

Лёгкий кивок стал подтверждением.

В мастерской было тихо. Не мертвецки — автоклав булькал, шипел пар в трубах. Посвистывал какой-то прибор, выпуская воздух. Снаружи что-то звенело, издалека доносился равномерный звук, механический. База жила.

— Мне снился сон, — сказал я. Почему ему? Не знаю.

Яков не пошевелился. Слушал.

— Рубил нулей. Не мог остановиться. Потом своих — Лёлека, Болека. Оба раза успел остановиться. Во втором сне…

Тишина. Ему было понятно, что был и первый…

— Потом голос. Про предательство, про Александра, про то, что все предают рано или поздно. — Он вздрогнул. Смотрел на меня, как будто я ковыряюсь в ране.

— Затем Та… Татьяна. Она стреляла в пацанов. Одну стрелу я перехватил. Вторую — нет. Слава… исчез. И я атаковал её.

Тишина.

— Не решение, — уронил я, не поднимая головы. — Не выбор. Просто — переломилось что-то. «Свои святы» — и всё. Не голова. Не Зверь. Я… как естество… как суть.

— Ты боишься, что это возможно, — сказал Яков тихо. — Или… что уже произошло?

Я думал. По-настоящему, не для вида. Это был хороший вопрос.

— Не знаю, — признался я наконец. — В этом и проблема. Не знаю.

Он держал камень. Тот самый — излучающий слабое тепло, мутноватый опал.

— Знаешь, почему я его сделал тёплым? — спросил он.

Я посмотрел на камень. На руку. На него самого.

— Нет. — Зверь навострил уши.

— Я тоже, — признался Яков. — Просто сделал. Руки сами. — Мы молчали. Так, когда слова излишни, но кому-то всё же нужно продолжать.

— Наверное, поэтому я не могу ответить на твой вопрос про решения. Иногда руки знают раньше головы. Иногда это хорошо. Иногда — нет. Но это всё равно твои руки... И твоя голова.

Я смотрел на камень. Он на меня не смотрел. Лежал на ладони.

— Это слабое утешение.

— Я знаю. — Яков вернул камень обратно. — Я и не утешаю. Я говорю, что есть.

Какое-то время сидели молча. Это тоже было его умение — сидеть в тишине так, что она не давит.

Потом он сказал — негромко, никому:

— Сегодня полгода.

Молчание требовало продолжения.

— Как мы с Женей познакомились. — Он не смотрел на меня. — Она зашла в лабораторию — Антон Афанасьевич попросил проверить, не угорел ли я. А я слегка угорел, дорвался до возможности делать, что хочу и как хочу. Женька мне сказала, что я идиот. Я согласился. — Усмехнулся. Коряво, по-своему. — Мы тогда час проговорили. Она опоздала к Тюрину на брифинг.

Мы синхронно рассмеялись. Нонсенс. Она и опоздать?! В мастерской как будто ветерок пробежался.

— Она сейчас в Сочи.

— Я знаю. — Яков не обвинял. Но причину мы оба знали. — Краснодар, пресс-конференция. Сейчас Сочи. Утром доклад президенту. К вечеру вернутся.

— Перед этим три выезда в Москву, два ночных дежурства, мои всенощные. — Пальцы чуть сильней, чем нужно, сжались. Хрустнули костяшки. Встряхнулся. — Она сказала, что сейчас не время думать о свадьбе. Что нужно сначала...

Он не договорил, но мы оба знали, что сначала… Сначала всё.

— Она права. И неправа.

— Я знаю. — Он посмотрел на камень, который успел незаметно для себя взять в руку. — Это не значит, что легко.

Здесь не нужны были слова. Но молчание тоже было лишним.

— Мы оба выбрали это, никто не заставлял.

Я понимал — это исповедь. У меня есть Яков, чтобы выговориться. А у него? Теперь, надеюсь, есть я.

— Просто иногда я думаю — а она? Она выбрала меня, или выбрала дело, а я рядом оказался?

Наверное, я мог бы сказать что-то успокоительное. Но сейчас не время и не место. И не тот человек.

— Не знаю, — сказал я. — Но она с тобой. Если бы не выбирала...

Яков задумался. Вцепился в слова.

— Это прошлое. А будущее?

Я молчал.

Он тоже.

Потом я встал. Яков поднял голову.

— Знаешь...

Он смотрел на меня. Не отрываясь.

— Полгода — это хорошая дата. — Я обратился к памяти. — Не забывай такие дни. Когда она вернётся — вспомни. Скажи. Люди забывают говорить то, что помнят.

Что-то в лице изменилось — не выражение, температура. Он отвёл взгляд. Помолчал.

— Откуда ты знаешь? — Тихо. С какой-то надеждой.

— Не спрашивай.

Я вышел в коридор. Успел услышать как он встал, отодвинув стул. Пошёл к тамбуру, чтобы отдышаться.

За спиной осталась мастерская с камнями, запах озона и минералов, и Яков, который держал в руках что-то тёплое — не зная зачем, просто потому, что руки сами.

В столовой было людно — больше обычного.

Не потому что все пришли есть. Просто те, кто не был там, кому не хватило новостей, хотели понять. Хотели побыть с теми, кто вернулся. Хотя бы так.

Я взял поднос. Прошёл вдоль раздачи. Какое-то мясо с картошкой, хлеб, чай. Огляделся.

Снег со своими занимал дальний угол — тихо, по-снеговски. Ильдар и Сергей Аларьев сидели вместе, после Ейска всегда на равных, невзирая на звания, разговаривали вполголоса. Марат за отдельным столом что-то писал — рукой, в блокноте, не в коммуникаторе. Нина периодически поглядывала на мужа из-за прилавка раздачи. Вера рядом с ним писала домашнюю, высунув язык от усердия.

Родители снова были чем-то заняты. Дед — в Краснодаре. А мы. Мы все считали её своей. И жутко огорчались, когда не видели рядом.

Леонид и Святослав сидели напротив телевизора.

Я не сразу их заметил — они не привлекали внимания, сидели тихо, без обычной своей перепалки. Телевизор показывал что-то с бегущей строкой: «...инцидент на стадионе «Кубань»... госпитализированы... операция силовых структур...»

Сел за соседний столик, спиной к ним, чтобы не смущать.

Ел. Слушал фоном. Второй экран был чуть наискосок от меня, но всё было видно.

Репортаж переключился на корреспондента — молодая женщина у входа в госпиталь, камера наехала на вывеску, перефокусировалась. Поставленный голос. Чистая речь. Говорила про «оперативное реагирование», про «благодарность медперсоналу», про «пострадавших болельщиков». Ничего про нас. Правильно. Или нет?

Потом картинка сменилась.

Запись, совсем иначе, как будто украдкой: коридор военного госпиталя со стандартной окраской стен. Просто, функционально. Камера слегка трясётся. Каталки в ряд одна за другой. Тела на них. Люди в форме и люди в гражданском рядом.

И кабинет. Не операционная, какая-то смотровая или перевязочная. Тесная для каталки, двух санитаров, врача и наших.

Михалыч в халате. Трость висит на вешалке в глубине кабинета. Берёт за руку лежащего на каталке. Ждёт. Молчит. Руки подрагивают.

Настя и Лена, руки, которые держат пациента, руки, которые держат друг друга. Артём с лицом, застывшим в болезненной маске. Сидят. Банкетка, стул, чтобы обхватывать плечи сверху и не упасть.

Маг вздрагивает. Лена сжимает белые пальцы на Настиных предплечьях, уже давно покрасневших — ожоги, и блестящих от мази. Магия уже не помогает. Моя племянница сидит с закрытыми глазами. Руки на голове пациента. Под простыней не видно одежды. Непонятно, кто.

Падает, потеряв сознание. Врезается в опешившего санитара, который всё же умудряется подхватить. В четыре руки со вторым, они кладут её на кушетку. Артём умудряется снять халат, скрутить его с поданным Михалычем и подложить под голову.

Садится спиной к стене на пол. Проваливается в сон.

Звука нет. Полная тишина делает происходящее на экране ещё более невозможным.

Вторженца выводят, камера дёргается, успевая снять, как вывозят каталку, изображение обрывается. Студия. Ведущий. Комментарии.

Я не слушал. Это уже было неважно. Какой-то ком в груди. Отпустило.

За соседним столом кто-то тихо кашлянул. Снег поднял стакан и сделал глоток — медленно, без причины. Марат оторвался от блокнота. Посмотрел на экран, потом на Веру. Положил руку на её голову. Она не подняла взгляда от тетради — только чуть придвинулась.

На раздаче уронили тарелку.

Телевизор переключился на погоду.

Столовая ожила. Не совсем, но гул голосов сплетался. В нём стали проявляться числа, события, идеи.

На фразе «Восемь человек в госпитале…» я оглянулся. Говорившего не было видно, но ребята за моей спиной уронили головы в плечи. Нужно было что-то делать.

Марина появилась из глубины зала — я не заметил, когда она вошла. Просто в какой-то момент она уже была, шла между столами, и с ней что-то менялось в воздухе — не резко, как будто кто-то поправил лампочки в люстре.

Я поймал эту мысль и отложил. Потом.

Она прошла мимо, мазнув взглядом по мне, подносу, столу. Подошла к Лёлеку и Болеку. Опять эти прозвища. Поставила кружку на стол — я услышал. Не оглядывался.

Двинула стул.

— Не занято?

Пацаны не возражали.

Я сидел рядом и не рядом — не командир, не пример. Просто человек за соседним столом, который слышит. Это было странно и почему-то казалось правильным, настоящим.

Она говорила тихо, не для зала. И не для меня. О том, что это был их выбор. Что это не аэрозоль, которым травили людей. О том, что нужно иметь злость на людей, на власть, на всех. О том, что двенадцать и восемь — это не они, не Леонид и Святослав. И что именно они, Лёлек и Болек — причина того, что всего двенадцать и восемь.

Это было метко. И сильно.

— Легко говорить, — тихо возразил Лёня.

— Говорить всегда легко, — парировала она. И не стала добавлять ничего к этим трём словам.

Помолчали.

Потом она добавила — негромко, не меняя тона:

— У меня пятеро братьев. Младших. Отчимовых.

Пока она говорила, я встал — не думая, просто встал — и пошёл к стойке раздачи. Взял тосты. Джем в розетке. Вернулся, поставил перед пацанами. Перед Мариной тоже.

Она подняла взгляд — коротко, без вопроса. Кивнула. Продолжила.

Я сел рядом. Стул скрежетнул по кафелю, но никто не поморщился.

Что-то в этом жесте было не моим — не тактическим, не командирским. Просто — тосты. Просто — джем. Я поймал это ощущение, не стал его трогать. Боялся — исчезнет.

Ильяс появился рядом негромко — оторвался от Сергея, который уже махал кому-то рукой, выходя из столовой — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не знают, что именно притянуло их к этому столу, но идти куда-то ещё не хочется. Сел чуть наискось, чтобы видеть всех, взял свою кружку двумя руками. Не для разговора — просто рядом.

Девушка говорила, и я понимал, почему она так спокойно пошла с нами. Старшая дочь автоматически становится нянькой для младших. Тем более пятерых. Сбежав из дома в шестнадцать, в техникум, лишь бы оттуда, она училась изо всех сил, но сколько их было.

Марина рассказывала про мать, которая позвонила, когда им нужно было с кем-то оставить средних, чтобы поехать с младшими отдыхать. Про деда с бабкой, отцовых родителей, выкраивавших копейки, чтобы дать ей хоть что-то.

Ильяс слушал — не потому, что его касалось, а потому, что она говорила так, что хотелось слушать. Она не винила жизнь, просто писала её кистью по холсту. Я видел, как парень смотрит — не влюблённость, не расчёт.

Просто девушка, которая говорит искренне и честно правильные вещи, и ты сидишь и не хочешь, чтобы это кончалось. Это было ещё живым потому, что она пыталась найти себя на базе, стараясь помочь всем и каждому. Невидимка, она была повсюду и везде была на своем месте.

Я поймал себя на том, что вижу какую-то надежду.

— И ничего. — Марина почти улыбнулась. — Я не умерла от этого. Хотя думала, что умру.

Слава опустил ложку. Лёня выдохнул — медленно, не замечая, что задерживал дыхание. Ильяс закрыл лицо кружкой.

За дальним столом — я заметил краем глаза— к группе Снега подсели двое техников. Что-то начали говорить. Молчун Снег отвечал, даже помогал руками.

Марина к ним сидела спиной.

Я поймал эту деталь — и подумал о другом.

Про механика из ангара, который на прошлой неделе куда-то задевал очки и сослепу выставлял сотые на штангенциркуле, а затем посетовал Дрыну: «Была бы тут Марина — час как телевизор смотрели бы». О Толике, который рассказывал — когда Марина прибиралась в мастерской рядом с ним, она показала, где на элементах бронекостюма остались излишки, которые он убирал, отсекая всё лишнее. Хотя знать о них не могла. Никак не могла.

Он тогда подумал, что показалось.

Я был уверен — нет.

Она не знала. Это было очевидно — человек, который знает про такое, ведёт себя иначе. Она просто везде чувствовала вовлечённость, и люди её звали, и она шла, и рядом с ней что-то становилось чуть правильнее. Без заклинаний, без деклараций и громких слов.

Просто — была.

— Спасибо, — Слава ожил первым.

— Не за что. — Она встала. — Я ещё чаю возьму. Вам принести?

Лёня кивнул. Он ещё был погружён в мысли, но тоже возвращался.

Ильяс встал почти одновременно с ней — не напрашиваясь, просто поднялся и пошёл рядом. Они о чём-то говорили по дороге к стойке, негромко, я не слушал. Так, фон. Ветерок в жаркий день.

Я провожал её взглядом — прямая спина, спокойный шаг. Человек, который давно научился идти туда, куда надо, а не туда, где ждут. И который не знает, что там, куда он идёт, уже чуть лучше, чем было.

За столом пацаны молчали — но это уже было другое молчание. Не давящее. То, что отпускает.

Я допил чай. Встал. Обратил внимание на их слегка осоловевшие глаза. Юность-юностью, а сутки после боя на ногах…

— Идите спать, ребят, — сказал я им. — Завтра разберёмся.

— Со всем? — спросил Лёлек.

— Со всем, что поддаётся, — сказал я.

Он кивнул. Этого было достаточно.

Ушёл раньше всех.

К себе не пошёл. Не потому, что не хотел спать — забытье на столе после брифинга облегчения не принесло — не хотел снова окунаться в то же самое.