Серия «Роман "Симметрия небытия" »

•На первой планете мгновенно исчезают все мужчины (Y-хромосома распадается, они буквально осыпаются в пепел на глазах у близких). Остаются только женщины.

•На второй планете в тот же миг исчезают все женщины (распадается Х-пара). Остаются только мужчины.

Я решила подойти к этому не с точки зрения голливудских утопий, а жестко просчитать социальные, экономические и биологические последствия.

Пикабу, как вам завязка? Имеет ли право на жизнь такая социальная фантастика?

Если формат интересен, буду выкладывать сюда готовые главы по мере полировки!

По возможности буду отвечать на комментарии. Если есть уже похожий контент, извиняйте, не уследила. Кидайте ссылки.

— Марк, еще слишком рано, — прошептала Елена, поворачиваясь к нему и запуская пальцы в его растрепанные каштановые волосы.

— Самое время, — тихо ответил он, притягивая её к себе.

В их близости не было рутины десяти лет брака. Это была глубокая, чувственная потребность друг в друге, обостренная годами совместных открытий и ночных разговоров. Простыни казались прохладными по сравнению с жаром их тел, и на несколько минут весь огромный мир за окном перестал существовать. Существовали лишь тяжелое дыхание и тихие стоны.

Марк был биоинформатиком — человеком, который переводил живую ткань в сухие строчки алгоритмов. Они были идеальными шестеренками одного механизма, их общая мечта — лекарство от врожденного синдрома Альцгеймера — была близка как никогда.

Из детской донеслось шлепанье босых ног. Марк с улыбкой отстранился, натягивая одеяло. В спальню заглянул семилетний Антошка — их сын, первоклассник, унаследовавший от отца упрямый вихор на макушке и страсть к разглядыванию картинок в микроскопе.

— Мам, пап, а почему на моем умном будильнике стрелки крутятся назад? — спросил мальчик, потирая глаза одной рукой и держа второй своего плюшевого медведя.

Марк нахмурился, глянул на свои наручные часы — электронное табло на секунду моргнуло, выдав абракадабру из символов и снова пришло в норму.

— Просто программный сбой, Тош. Иди чистить зубы, сейчас разберемся, — Марк потрепал сына по голове.

Через час они уже шли по стерильному коридору Института. Мимо них пронеслась стайка первокурсников. Среди них выделялась Ирис — шестнадцатилетняя студентка-вундеркинд, поступившая на поток экстерном. Она бежала, прижимая к груди тяжелый планшет, её светлые волосы растрепались, а в глазах горел тот самый фанатичный огонь, который Елена так ценила в студентах. Ирис была дочерью высокопоставленного чиновника Консилиума, воспитанной в атмосфере жесткого карьеризма, и человеческие нежности казались ей пустой тратой времени.

— Доктор Владова! — окликнула её Ирис, тяжело дыша. — Я пересчитала моделирование третьей хромосомы. Вы были правы, там есть скрытая инверсия! Если мы заменим пуриновый ряд, стабильность повысится на четыре процента!

Марк добродушно усмехнулся, приобняв Елену за талию:

— Полегче, Ирис. Дай профессору хотя бы выпить кофе. Хромосомы никуда не убегут до обеда.

— Они всегда убегают, доктор Владов, — серьезно, без тени, улыбки ответила девочка.

Елена мягко коснулась плеча Ирис, а Марк перехватил свободную руку жены, мимолетно поцеловав её ладонь:

— Хорошая работа, Ирис. В два часа жду тебя в лаборатории Б-4. Будем тестировать новый криогенный сепаратор.

В течение всей этой недели Вердань жила своей обычной, ускоренной жизнью, но легкие странности то и дело вплетались в их быт. Во вторник, когда они ужинали в небольшом ресторанчике, голографическое меню на мгновение подмигнуло им непривычным розовато-голубым светом. В четверг Антошка принес из школы рисунок, где вместо привычного солнца изобразил странную двойную спираль, сам не зная почему. Приборы в лаборатории Б-4 иногда выдавали едва заметный частотный дрейф, словно земная кора едва уловимо вибрировала, но ученые списывали это на калибровку новой техники. Каждый вечер Марк целовал Елену в шею, пока она варила кофе, они строили планы купить загородный дом и отдать сына в секцию космоплавания. Они были абсолютно, глубоко счастливы.

Часть 2. Телла-Варис. Индустриальный марш

На противоположной стороне Галактики, на планете Телла-Варис, в городе-заводе Железногорск стояла глубокая ночь и шел первый тяжелый черный снег. Политический строй здесь был иным — жесткая, полувоенная Меритократия. Страной правил Совет Директоров и Генеральный Штаб. Здесь ценился не капитал, а полезность для государства. Город никогда не спал: огромные доменные печи аэрокосмического концерна «Варис-Аэро» озаряли тучи багровым заревом.

Инженер Кирилл Назаров возвращался домой после шестнадцатичасовой смены в сборочном цеху №12. Ему было тридцать восемь, он носил прожженную искрами рабочую робу. Кирилл был гением прикладной кинематики, ему доверили проектирование гидравлических систем для нового тяжелого челнока.

В их квартире на окраине пахло яблочным пирогом. Его жена Анна, ведущий материаловед завода, сидела на диване. Она была одной из немногих женщин, выдерживавших бешеный ритм Железногорска. Кирилл тихо разделся, подошел и опустился на колени перед женой. Аня улыбнулась, откидывая голову назад. Кирилл начал нежно целовать ее лицо, стирая пальцами усталость с ее век, затем его губы спустились к шее, ключицам. Когда Кирилл подхватил жену на руки и увлек в спальню, вся суровость Железногорска осталась за дверью. Их любовь была их убежищем. В темноте комнаты, под мерный гул далеких заводов, их тела слились в едином, страстном порыве. Кирилл вжимался в шелковистую кожу Ани, шепча, как сильно он её любит, а она отвечала на каждый его толчок с неистовой, глубокой нежностью.

Позже из своей комнаты вышла их шестнадцатилетняя дочь Алиса — типичный бунтующий подросток с копной ярко-зеленых крашеных волос, в безразмерном черном худи и с вечно включенными беспроводными наушниками. Она раздраженно бросила на стол свой голографический плеер:

— Пап, твой дурацкий завод опять глушит частоты? — буркнула она, скрестив руки на груди. — У меня трек лагает, и голограммы рассыпаются на пиксели. Экран выдает какую-то розовую рябь. Бесит!

Кирилл усмехнулся, приобняв дочь за плечи, хотя та демонстративно попыталась увернуться.

— Это не завод, Лис. Скорее всего наводки из-за магнитных бурь. Дай сюда, я посмотрю завтра.

На следующий день Кирилл стоял на мостике огромного сборочного цеха №12. Под ним, в огромном доке, покоился титановый остов нового челнока. На лесах работали монтажники, инженеры, сварщики. Среди них ярким пятном выделялась Аня — в защитной розовой маске, с волосами, убранными под бандану, она проводила ультразвуковую дефектоскопию титанового лонжерона.

Кирилл спустился по металлической лестнице, стараясь не шуметь, и тихонько подошел сзади, положив руки ей на талию. Аня вздрогнула, выключила прибор и повернулась, сдвинув маску. Её лицо было испачкано графитовой смазкой, но для Кирилла она была прекраснее всех.

— Назаров, ты с ума сошел? — напустив на себя строгость, прошептала она. — Вокруг камеры. Если мастер увидит — лишит премии обоих.

— Мастер сейчас пьет чай в каптерке, — улыбнулся Кирилл, вытирая пальцем пятнышко смазки с её щеки. — Аня, мы работаем шестнадцать часов подряд. Нам нужно уехать отсюда на выходные. В южные округа, к морю. Там нет этого черного снега и запаха окалины.

Аня вздохнула, прижимаясь лбом к его плечу:

— Вот сдадим этот заказ министерству обороны — и уедем. Генерал Громов лично курирует проект. Ты же знаешь, он не прощает задержек.

Генерал Громов как раз в этот момент обходил цех. Его тяжелые шаги и звон орденов на френче заставили Кирилла и Аню быстро отпрянуть друг от друга. Громов был человеком старой закалки — массивный, с лицом, словно высеченным из гранита, он презирал любые проявления слабости.

— Инженер Назаров, — сухо произнес Громов, останавливаясь возле пары. — Я читал ваш отчет по давлению в гидросистеме. Почему запас прочности всего 1.2? Государству нужны машины, которые выдержат падение метеорита, а не пластиковые игрушки.

— При увеличении толщины стенок масса челнока вырастет на восемь тонн, товарищ генерал, — твердо ответил Кирилл, не опуская глаз. — Он просто не выйдет на орбиту. Мои расчеты точны.

Громов прищурился, глядя на молодого инженера с тяжелой, давящей полуулыбкой:

— Расчеты — это хорошо, Назаров. Но помните: в космосе нет места ошибкам. Если ваша гидравлика подведет — вы будете лично компенсировать убытки. Работайте.

Всю оставшуюся неделю Железногорск продолжал гудеть в своем индустриальном марше. Однако мелкие странности просачивались и сюда: Алиса продолжала ворчать на мерцающие розовые пиксели своего плеера, а Аня однажды заметила, что ультразвуковые датчики выдают едва заметные наводки на Х-частотах. Кирилл успокаивал её, списывая все на магнитные бури ядра планеты. По вечерам они сидели всей семьей на кухне, Алиса, захлопнув дверь, яростно спорила с кем-то по видеосвязи, а Аня обнимала Кирилла сзади за плечи, тихо шепча: «Мне кажется, приборы будто кричат о чем-то, чего мы не понимаем». Кирилл разворачивался и крепко прижимал её к себе: «Завтра мы закончим тесты, родная, и я заберу вас отсюда».

До Великой вспышки оставалось ровно сорок восемь часов. Невидимая волна уже приближалась к ядрам двух миров, готовясь навсегда разорвать привычную, теплую ткань человеческих жизней.

Марк не упал. Он просто... осыпался. Его белый лабораторный халат, пустой и тяжелый, беззвучно осел на линолеум, словно сдувшийся воздушный шар. Из-под воротника и рукавов хлопчатобумажной ткани на пол хлынула мелкая, пепельно-серая пыль, похожая на сухой графит. Золотое обручальное кольцо с тихим металлическим звяканьем покатилось в сторону, ударилось о ножку стола и замерло.

— Марк? — голос Елены сорвался на шепот. Она шагнула вперед, её колени подогнулись. Она упала прямо на халат мужа, запуская дрожащие пальцы в этот серый, скользкий порошок. Пепел был еще теплым. Он просачивался сквозь пальцы, пачкал ладони. — Марк! Марк, это не смешно, прекрати!

Дверь лаборатории с грохотом распахнулась. На пороге стояла Ирис, её планшет был разбит, лицо побелело от ужаса, а дыхание вырывалось с хрипом:

— Доктор Владова... — Ирис задыхалась, её пальцы судорожно сжимали косяк двери. — Профессор Казанцев... и студенты... все ребята из группы... они просто...

За окнами лаборатории, со стороны оживленного проспекта Вердани, раздался нарастающий, оглушительный скрежет металла. Земля под ногами глухо вздрогнула. Это сотни автомобилей, чьи водители-мужчины только что превратились в горстки графита, на полной скорости таранили друг друга, сминая капоты, вылетая на тротуары и врезаясь в стеклянные витрины магазинов. Пассажирский лайнер, заходивший на посадку над южным районом города, потерял управление и камнем пошел вниз, оставляя в небе жирный черный шлейф. Через секунду горизонт осветился глухой оранжевой вспышкой, и до Института докатилась тяжелая взрывная волна, выбившая верхние стекла в коридоре.

В этот момент Елена вспомнила, что Антошка сейчас на уроках в школе. В его классе за первой партой сидел его лучший друг, а вел уроки пожилой учитель истории. Елена рванулась к выходу, безумно крича и вытирая испачканные серым прахом руки о свой собственный халат.

Елена бежала по улицам Вердани, прорываясь сквозь настоящий ад. Город сошел с ума за считанные минуты. Вокруг нее метались женщины. Одни стояли на коленях прямо на асфальте, безумно крича и разгребая кучи серого праха, оставшиеся от их мужей, отцов и коллег. Другие, объятые животным ужасом, бежали в никуда, натыкаясь друг на друга. Молодая мать в разорванном платье сидела у разбитой витрины, прижимая к себе пустой детский комбинезончик, из штанин которого струился серый графит — её маленький сын исчез у неё на руках.

На перекрестках полыхали перевернутые машины. Огромный двухсекционный автобус, потеряв управление после исчезновения водителя, врезался в опору монорельса. Сверху, с высоты десятого этажа, падал сорвавшийся с рельсов состав, погребая под обломками десятки бегущих женщин.

Настоящая катастрофа разворачивалась в городской многопрофильной больнице: в операционных хирурги-мужчины исчезли прямо посреди сложнейших процедур, оставив разрезанных пациенток на операционных столах; в отделениях реанимации внезапно отключились аппараты ИВЛ, так как на городской подстанции из-за отсутствия дежурных инженеров-мужчин произошел каскадный сбой и веерное отключение электричества.

Елена ворвалась во двор школы №14, задыхаясь от дыма горящих неподалеку автомобилей. Здание школы гудело от детского и женского плача. Учительницы пытались собрать испуганных девочек на спортивной площадке. Елена взлетела на второй этаж, выбивая дверь класса 1-«Б».

На полу у доски лежал пустой костюм историка. За партами сидели только плачущие маленькие девочки. На месте, где должен был сидеть Антошка, на стуле висел его маленький синий рюкзачок с брелоком-ракетой. А на сиденье высилась аккуратная, безупречно круглая горка серого пепла.

Елена упала на колени перед стулом сына. Вскрикнув, она прижала рюкзак к груди и зарылась лицом в теплый прах своего ребенка, захлебываясь слезами. Вокруг нее мир женщин погружался во тьму: к исходу шестого часа в Вердани полностью погас свет, отключился водопровод, а небо заволокло густым дымом от сотен неконтролируемых пожаров, которые некому было тушить.

Часть 2. Телла-Варис. Стирание X (Первые 6 часов)

На Телла-Варис, в Железногорске, стрелки часов застыли на отметке ночного дежурства. Кирилл Назаров стоял на смотровом мостике сборочного цеха №12. Тяжелый лонжерон нового челнока был почти готов. Внизу, у пульта ультразвукового дефектоскопа, Аня как раз заканчивала измерения. Она подняла голову, заметила Кирилла, улыбнулась и помахала ему рукой, сдвинув защитную маску на лоб. Кирилл потянулся к рации, чтобы сказать, что через десять минут они наконец-то пойдут домой.

Небо за стеклянным куполом цеха на долю секунды вспыхнуло ядовито-розовым, почти магниевым сиянием. Кирилл инстинктивно зажмурился, прикрывая глаза ладонью. А когда открыл их, на лесах и у верстаков была противоестественная картина: шипели брошенные сварочные аппараты, выплескивая струи несвязанного аргона, автоматические манипуляторы продолжали двигаться по заданной программе, зажимая в пустых пространствах воздух.

Ани не было. Прямо на рифленом металлическом настиле у пульта лежала аккуратная, ровная кучка сизого пепла. Поверх нее с глухим стуком покатилась розовая пластиковая каска, остановившись у края платформы. Вокруг, по всему периметру огромного дока, стояли ошеломленные мужчины — монтажники, крановщики, мастера. Они дико озирались, не понимая, куда в одно мгновение исчезли все женщины-чертежницы, технологи и кладовщицы.

— Аня! — закричал Кирилл, перемахнув через перила мостика и съезжая вниз по технологическому трапу так, что содрал кожу на ладонях.

Он упал на колени перед пультом, сгребая в горсти сизый пепел, не веря, не осознавая, крича её имя в удушливый воздух цеха, пахнущий окалиной. В этот момент завыла пожарная сигнализация — на верхних ярусах, оставленный без присмотра термический пресс, прожег изоляцию кабелей.

Через полчаса, прорвавшись сквозь панику и заторы оцепеневших мужчин на улицах Железногорска, Кирилл ворвался в свою квартиру. Дверь в комнату дочери была приоткрыта. Голографический плеер Алисы лежал на полу, все еще транслируя сквозь помехи розоватую рябь и обрывки искаженного трека. На кровати, среди разбросанных зеленых заколок для волос и черных худи, темнела небольшая горстка сизого праха. Алиса исчезла посреди телефонного разговора, оставив после себя лишь недопитую банку газировки и этот страшный, безмолвный след.

Кирилл медленно опустился на пол, прижимая к груди зеленые заколки дочери. На улицах Железногорска не было транспортного коллапса — заводы, автоматические поезда и тяжелые грузовики продолжали работать, ведомые мужчинами. Но этот порядок пугал еще сильнее. Город превратился в циклопический, безукоризненно работающий склеп.

В центральном госпитале Железногорска творился кошмар иного рода: 70% медицинского персонала — медсестры, акушерки, врачи-терапевты — исчезли прямо во время дежурства. Родильные отделения затихли: новорожденные младенцы-девочки растаяли в сизый прах прямо в кувезах, оставив после себя лишь пустые пеленки. Младенцы-мальчики истошно кричали в опустевших палатах, и суровые хирурги и санитары-мужчины, не умеющие обращаться с грудными детьми, метались между койками, пытаясь заглушить этот плач.

В родильном блоке на третьем этаже молодой отец, ожидавший окончания родов жены, ворвался в родовую палату и обнаружил на полу лишь горы сизого пепла, смешанного с больничными простынями.

К исходу шестого часа страх сменился яростью и отчаянием. На центральные площади городов высыпали тысячи мужчин. Тестостероновый шок и осознание потери семей превратили толпу в неуправляемую стихию. Начались погромы торговых центров, мужчины крушили витрины магазинов женской одежды, жгли парфюмерные бутики — всё, что напоминало им о стертой половине человечества.

Вспыхнули первые перестрелки между мародерами. Ровно в 20:00 по радиоканалам Железногорска раздался тяжелый, металлический голос генерала Громова. Он объявил о введении абсолютного военного положения, комендантского часа и создании Комитета Спасения. По улицам, давя гусеницами брошенные гражданские авто, двинулись танки. Мир мужчин запер себя в железную клетку военной диктатуры, готовясь к своей последней, безнадежной войне со временем.

Вскоре неочищенные стоки хлынули в подземные грунтовые воды, и пришел второй, еще более страшный удар — эпидемия «Серой гнили». Она началась незаметно, с легкого кашля у беженок, скопившихся в палаточных лагерях на стадионах. Мутировавшая синегнойная палочка, подпитанная застойной водой и полной антисанитарией, вызывала стремительный отек легких. Пациентки буквально задыхались от густой, сероватой слизи всего за трое суток. Больницы, где 70% медсестер выжили, но остались без мужчин-хирургов и фармацевтов, были забиты до отказа. Лекарств критически не хватало, на черном рынке за одну ампулу антибиотика отдавали семейное золото и бриллианты.

Высший Консилиум — правительство Телла-Марк — спешно реорганизовался. Пост Председателя заняла бывший министр финансов Валерия Корсакова. Чиновницы, привыкшие к бумажной бюрократии, пытались спасти старую экономическую систему: ввели карточки на хлеб, но заводы стояли, потому что некому было добывать уголь и ремонтировать тяжелые турбины.

Доктор Елена Владова практически переселилась в свою лабораторию Б-4, которая теперь охранялась наспех собранными отрядами. Ее лицо осунулось, глаза воспалились от постоянного недосыпа, а на запястье вместо изящных часов теперь красовался тяжелый армейский дозиметр и коммуникатор экстренной связи.

В один из холодных осенних дней Елена стояла в кабинете Валерии Корсаковой. Огромные окна выходили на серый, затянутый смогом Вердань. В кабинете было холодно — центральное отопление давно отключили, и Корсакова сидела в дорогом норковом манто поверх строгого костюма. Рядом с ней, у двери, неподвижной статуей застыла майор Арга. Бывший офицер спецназа, теперь руководившая силами правопорядка, Тамара Аргвадзе носила засаленный бронежилет поверх синей формы и держала руку на кобуре. Она была человеком приказа и сухой дисциплины, понимающим, что порядок в вымирающем мире держится только на силе.

— Вы не понимаете масштабов, Валерия, — Елена с глухим стуком опустила на лакированный стол тяжелую папку с отчетами. — Это не просто простуда. Антибиотики третьего поколения больше не работают, бактерия мутирует. Если мы не введем жесткий карантин и не национализируем заводы «Вердань-Фарма», через полгода у нас некому будет собирать урожай. Консилиум должен забрать склады у спекулянтов силой!

Валерия Корсакова горько усмехнулась и устало потерла переносицу:

— Силой, Елена? Какими силами? У меня в министерстве внутренних дел остались только вчерашние регулировщицы и секретарши. Армия парализована. Акции «Вердань-Фарма» принадлежат консорциуму, чьи исполнительные директора сейчас сидят в бункерах под охраной частных ЧОПов. Если я нарушу право собственности, система рухнет окончательно. Рынок должен сам...

— Рынка больше нет! — Елена ударила ладонью по столу, её голос сорвался на крик. — Ваш муж мертв, Валерия! Мой муж мертв! Наш сын превратился в пыль! Какой к черту рынок?! Люди умирают прямо на ступенях ваших министерств!

Майор Арга глухо кашлянула, сделав полшага вперед. Ее суровое, прорезанное шрамом лицо оставалось маской:

— Доктор Владова права, Председатель. Патрули в южном секторе не справляются с мертвецами. Но если я двину людей штурмовать «Вердань-Фарма», начнется гражданская война. У нас нет ресурсов на осаду частных бункеров. Мы едва держим периметр монорельса.

В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге стояла Ирис. Ей было шестнадцать, и за эти три месяца из студентки-вундеркинда она превратилась в жесткого, харизматичного лидера подполья. Тот день, когда профессор Казанцев и все парни-сокурсники прямо посреди лекции превратились в горы праха, выжгли в её душе что-то важное. Пережив страшный коллапс, Ирис начала собирать вокруг себя молодых девушек — лаборанток, студенток, сирот, у которых никого не осталось. Они назвали свое движение «Чистая Гайя» (в честь древней богини Земли). Идея была простой, но гипнотической: планета очистилась от Y-хромосомы — биологического носителя агрессии, войн и промышленного безумия. Мужчины построили мир смога, ядерных ракет и эксплуатации, и их исчезновение — это шанс для природы вернуться к истокам, к чистому матриархату.

Возможность для этого движения Ирис получила благодаря... собственной матери, занимавшей пост в Консилиуме. Валерия пыталась использовать авторитет дочери-вундеркинда, чтобы контролировать студенческую массу и лично выбила для её «экологического кружка» склады и финансирование. Это стало роковой ошибкой элиты. Ирис создала жестко структурированную, фанатичную организацию с собственной службой безопасности.

На Ирис были грубые армейские ботинки и штормовка, испачканная сажей. За её спиной в коридоре стояли три молодые девушки с медицинскими респираторами на шеях и трофейными карабинами в руках.

— Мама, твое время вышло, — тихо сказала Ирис. В её голосе не было подросткового бунта — только холодная, пугающая пустота.

Валерия Корсакова вскочила с кресла, её лицо пошло красными пятнами:

— Ирис! Как ты разговариваешь с Председателем? Живо вернись в общежитие!

Майор Арга мгновенно вскинула пистолет, целясь в грудь Ирис, но девушки за спиной студентки синхронно вскинули карабины. Ни один мускул на лице Арги не дрогнул.

— Опустите оружие, майор, — спокойно произнесла Ирис, глядя прямо в дуло пистолета. — Ваши патрульные на улице уже сорвали шевроны Консилиума и надели зеленые повязки «Чистой Гайи». Им надоело хоронить подруг от вашей гнили.

Арга медленно перевела взгляд на окно, затем на Валерию Корсакову. В её глазах промелькнул холодный расчет прагматика. Она поняла, что старая власть мертва. Арга медленно опустила ствол и убрала его в кобуру.

— Приказы Консилиума больше не имеют силы, Валерия, — сухо констатировала майор. — Я присягала порядку. Порядок теперь здесь.

Ирис сделала шаг вперед и повернулась к Еленой Владовой. На её бледном лице заиграла жесткая полуулыбка:

— Доктор Владова, вы просили Консилиум о лабораториях и заводах? Они вам отказали, потому что боятся потерять свои цифры на счетах. Но «Чистая Гайя» не боится. Мы взяли под контроль южный распределительный узел и склады медикаментов. С сегодняшнего дня заводы работают на вас. Вы назначены Верховным комиссаром по репродукции. А Консилиум... Консилиум отправляется на карантин.

В тот же вечер Ирис вывела на центральную площадь Вердани тысячи молодых девушек. Это было первое официальное шествие «Чистой Гайи». Они несли факелы и плакаты с перечеркнутыми патриархальными символами. На следующее утро Елена получила ключи и коды доступа от всех биотехнологических мощностей региона. В её руках оказалась абсолютная власть над научным сектором, но цена этой власти была высока: за её спиной рос агрессивный, фанатичный эко-феминизм, а майор Арга, вставшая на сторону Ирис, начала железной рукой выстраивать новую армию «Зеленого щита», готовую защищать этот очищенный мир от любого призрака прошлого.

Часть 2. Телла-Варис. Последняя исповедь

На Телла-Варис первый год выживания пах машинным маслом, цинком и дешевым табаком. Здесь в первые часы после Вспышки не было коммунального коллапса. Мужчины-инженеры удержали электросети, автоматические поезда продолжали ходить по расписанию, а водоснабжение работало без перебоев. Инфраструктура функционировала безупречно, заводы и тяжелые прессы концерна «Варис-Аэро» продолжали работать под управлением мужчин. Но эта безупречность пугала своей мертвой, механической тишиной — мир был выжжен изнутри.

Тестостероновый шок и осознание абсолютного одиночества ударили по мужчинам сильнее любой эпидемии. Через полгода после Вспышки Железногорск захлестнула волна «тихих смертей». Мужчины не бунтовали — они просто не просыпались. Уровень самоубийств среди мужчин от двадцати до тридцати лет был огромен. Целые смены не выходили на работу не из-за забастовок, а потому что в общежитиях находили лишь их остывшие тела. Токари, суровые сталевары, элитные пилоты — они задраивали изнутри двери своих квартир, пускали бытовой газ, вешались на кабелях или сознательно бросались под многотонные прессы на заводах. Все родильные дома планеты превратились в склепы: младенцы-девочки растаяли в пепел прямо в кувезах, а оставшиеся мальчики истошно кричали, пока суровые военные хирурги лихорадочно пытались разобраться в формулах детского питания.

Для Кирилла Назаров этот год стал персональным кругом ада. Первые два месяца он вообще плохо помнил: он заперся в пустой квартире, где всё еще пахло яблочным пирогом Ани и пил технический спирт, глядя на зеленые заколки шестнадцатилетней Алисы. Ему казалось, что он сходит с ума. Каждый раз, закрывая глаза, он слышал ворчание дочери-подростка и чувствовал прохладные ладони жены. Дважды он держал у виска наградной пистолет отца и лишь мысль о том, что он сдается перед лицом пустоты, останавливала его от спуска крючка.

Его спас (или проклял) генерал Громов. Военные патрули выбили дверь его квартиры и Громов лично швырнул Кириллу на стол папку с документом «Проект Инкубатор». «Твоя баба была материаловедом, а ты гений кинематики», — сказал тогда генерал, глядя на опустившегося инженера. — «Либо ты сдыхаешь здесь от водки, либо идешь в подвал и строишь то, что вернет их нам. Хотя бы их память».

Кирилл зацепился за этот призрачный шанс. Он перенес розовую каску Ани и зеленые заколки Алисы в лабораторию подвального сектора «Варис-Аэро», сделав их своим алтарем. Теперь перед ним за толстым кварцевым стеклом высился цилиндрический бак из полированного титана, оплетенный сотнями трубок — Прототип-01, первая «Искусственная матка».

Испытания шли тяжело. Кирилл заблокировал терминал и ввел скрытый командный код, который тайно прописывал весь этот год во все системы «Инкубатора». Если жизнь и зародится в этом титановом чреве, она не будет принадлежать военной хунте Громова. Кирилл сделает всё, чтобы будущие дети выросли людьми, а не винтиками в машине генерала.

Сам генерал-полковник Степан Борисович Громов, ставший Председателем Высшего Совета Обороны, превратил планету в лагерь строгого режима. Города были обнесены колючей проволокой, гражданские лица передвигались строго по пропускам, Громов ввел уголовную ответственность за тунеядство. Мужчины работали до кровавых мозолей, сублимируя свое горе в яростный труд. Но Громов понимал: нация выгорает, общество погружается в депрессию, а армия и заводы скоро рассыплются из-за психологического кризиса.

Генерал сидел в своем кабинете в Штабе Обороны. Напротив него, в простом черном подряснике с потертым серебряным крестом, сидел отец Михаил. На столе между ними стояла начатая бутылка коньяка и стопка рапортов о смертях за неделю.

— Мне нечем их удержать, Михаил, — Громов впервые за год выглядел старым. Его несгибаемая спина ссутулилась, а пальцы, сжимавшие стакан, заметно подрагивали. — Мои танки могут подавить бунт. Мои патрули могут расстрелять мародеров. Но я не могу приставить к каждому токарю солдата, который будет держать его за руку, когда тот решит шагнуть в доменную печь. Нация выгорает. Мне нужны новые рабочие руки через двадцать лет, а у меня через десять некому будет держать винтовку.

Отец Михаил посмотрел на генерала своими глубокими, скорбными глазами. Его собственная жена-матушка растаяла в прах прямо на крыльце их небольшого храма в день Вспышки. Но он не закрыл двери церкви и стал главным психотерапевтом планеты, сдерживающим волну суицидов.

— Ты дал им железную клетку, Степан, — тихо произнес священник. — Ты заставил их работать по шестнадцать часов и думал, что уставший мужчина не думает о петле. Но когда они возвращаются в пустые дома, где больше не пахнет ужином и не звучит детский смех, они ломаются. Им нужен не приказ. Им нужна надежда. Даже если она лживая.

Громов резко поднял голову, его взгляд снова стал жестким, хищным:

— У меня есть проект «Инкубатор». Назаров бьется над искусственной маткой в подвале. Но ученые говорят, что без женского материала эмбрионы дохнут на двенадцатый день. Чуда не будет, Михаил. Мы — последнее поколение.

Отец Михаил встал, подошел к узкому окну, за которым багровым заревом пылали трубы «Варис-Аэро».

— Чудо — это вопрос веры, а не биологии, генерал. Объяви людям, что проект успешен. Скажи, что наука совершила прорыв и первые инкубаторы уже вынашивают новую жизнь. Дай им призрачную цель — дожить до того дня, когда эти дети выйдут из лабораторий.

Громов прищурился:

— Ты предлагаешь мне солгать всей планете? И ты, священник, благословляешь этот обман?

Отец Михаил повернулся к нему и Громов увидел, что по щекам старика текут слезы:

— Я благословляю спасение тех, кто еще жив, Степан. Если они узнают правду сейчас, завтра твои заводы встанут, а послезавтра последние мужчины Телла-Варис перережут друг другу глотки. Объяви о проекте «Инкубатор». А я... я выйду на амвон и скажу им, что Господь услышал наши молитвы и благословил стальные чрева лабораторий. Мы дадим им эту ложь. А Назарову... Назарову придется совершить невозможное, чтобы эта ложь стала правдой до того, как они все поймут.

На следующий день по всем каналам Железногорска транслировалось экстренное обращение Высшего Совета Обороны. Страна узнала о «великом триумфе науки», а в храмах отец Михаил читал молитву за здоровье «детей, зреющих в титане». Волна самоубийств поползла вниз. Мужчины снова взялись за инструменты, сжимая зубы. Стальная казарма обрела призрачный, суровый смысл выживания, построенный на великой тайне двух сломленных стариков.