Глава 3. Год на изломе
Часть 1. Телла-Марк. Слизь, амвоны и «Зеленый щит»
К третьему месяцу после Вспышки мегаполис Вердань превратился в монумент человеческой беспомощности. То, что начиналось как локальные перебои с электричеством, обернулось каскадным коммунальным кошмаром. Половина населения исчезла, но вместе с ней исчезла и невидимая основа, на которой строился и держался повседневный комфорт.
В первые трое суток планета погрузилась в темноту. Мужчины составляли около 85% персонала на тепловых, атомных и гидротехнических электростанциях. Из-за отсутствия дежурных смен мгновенно сработала аварийная автоматика, погрузив мегаполисы в глубокий блэкаут. Вслед за светом пропала вода — насосные станции на реках замерли. В Вердани начались голодные бунты. Женщины штурмовали продовольственные склады, а остатки полиции, состоящие из растерянных и перепуганных сотрудниц, не понимали, как сдерживать толпу, у которой дома плакали и умирали дети.
Вскоре неочищенные стоки хлынули в подземные грунтовые воды, и пришел второй, еще более страшный удар — эпидемия «Серой гнили». Она началась незаметно, с легкого кашля у беженок, скопившихся в палаточных лагерях на стадионах. Мутировавшая синегнойная палочка, подпитанная застойной водой и полной антисанитарией, вызывала стремительный отек легких. Пациентки буквально задыхались от густой, сероватой слизи всего за трое суток. Больницы, где 70% медсестер выжили, но остались без мужчин-хирургов и фармацевтов, были забиты до отказа. Лекарств критически не хватало, на черном рынке за одну ампулу антибиотика отдавали семейное золото и бриллианты.
Высший Консилиум — правительство Телла-Марк — спешно реорганизовался. Пост Председателя заняла бывший министр финансов Валерия Корсакова. Чиновницы, привыкшие к бумажной бюрократии, пытались спасти старую экономическую систему: ввели карточки на хлеб, но заводы стояли, потому что некому было добывать уголь и ремонтировать тяжелые турбины.
Доктор Елена Владова практически переселилась в свою лабораторию Б-4, которая теперь охранялась наспех собранными отрядами. Ее лицо осунулось, глаза воспалились от постоянного недосыпа, а на запястье вместо изящных часов теперь красовался тяжелый армейский дозиметр и коммуникатор экстренной связи.
В один из холодных осенних дней Елена стояла в кабинете Валерии Корсаковой. Огромные окна выходили на серый, затянутый смогом Вердань. В кабинете было холодно — центральное отопление давно отключили, и Корсакова сидела в дорогом норковом манто поверх строгого костюма. Рядом с ней, у двери, неподвижной статуей застыла майор Арга. Бывший офицер спецназа, теперь руководившая силами правопорядка, Тамара Аргвадзе носила засаленный бронежилет поверх синей формы и держала руку на кобуре. Она была человеком приказа и сухой дисциплины, понимающим, что порядок в вымирающем мире держится только на силе.
— Вы не понимаете масштабов, Валерия, — Елена с глухим стуком опустила на лакированный стол тяжелую папку с отчетами. — Это не просто простуда. Антибиотики третьего поколения больше не работают, бактерия мутирует. Если мы не введем жесткий карантин и не национализируем заводы «Вердань-Фарма», через полгода у нас некому будет собирать урожай. Консилиум должен забрать склады у спекулянтов силой!
Валерия Корсакова горько усмехнулась и устало потерла переносицу:
— Силой, Елена? Какими силами? У меня в министерстве внутренних дел остались только вчерашние регулировщицы и секретарши. Армия парализована. Акции «Вердань-Фарма» принадлежат консорциуму, чьи исполнительные директора сейчас сидят в бункерах под охраной частных ЧОПов. Если я нарушу право собственности, система рухнет окончательно. Рынок должен сам...
— Рынка больше нет! — Елена ударила ладонью по столу, её голос сорвался на крик. — Ваш муж мертв, Валерия! Мой муж мертв! Наш сын превратился в пыль! Какой к черту рынок?! Люди умирают прямо на ступенях ваших министерств!
Майор Арга глухо кашлянула, сделав полшага вперед. Ее суровое, прорезанное шрамом лицо оставалось маской:
— Доктор Владова права, Председатель. Патрули в южном секторе не справляются с мертвецами. Но если я двину людей штурмовать «Вердань-Фарма», начнется гражданская война. У нас нет ресурсов на осаду частных бункеров. Мы едва держим периметр монорельса.
В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге стояла Ирис. Ей было шестнадцать, и за эти три месяца из студентки-вундеркинда она превратилась в жесткого, харизматичного лидера подполья. Тот день, когда профессор Казанцев и все парни-сокурсники прямо посреди лекции превратились в горы праха, выжгли в её душе что-то важное. Пережив страшный коллапс, Ирис начала собирать вокруг себя молодых девушек — лаборанток, студенток, сирот, у которых никого не осталось. Они назвали свое движение «Чистая Гайя» (в честь древней богини Земли). Идея была простой, но гипнотической: планета очистилась от Y-хромосомы — биологического носителя агрессии, войн и промышленного безумия. Мужчины построили мир смога, ядерных ракет и эксплуатации, и их исчезновение — это шанс для природы вернуться к истокам, к чистому матриархату.
Возможность для этого движения Ирис получила благодаря... собственной матери, занимавшей пост в Консилиуме. Валерия пыталась использовать авторитет дочери-вундеркинда, чтобы контролировать студенческую массу и лично выбила для её «экологического кружка» склады и финансирование. Это стало роковой ошибкой элиты. Ирис создала жестко структурированную, фанатичную организацию с собственной службой безопасности.
На Ирис были грубые армейские ботинки и штормовка, испачканная сажей. За её спиной в коридоре стояли три молодые девушки с медицинскими респираторами на шеях и трофейными карабинами в руках.
— Мама, твое время вышло, — тихо сказала Ирис. В её голосе не было подросткового бунта — только холодная, пугающая пустота.
Валерия Корсакова вскочила с кресла, её лицо пошло красными пятнами:
— Ирис! Как ты разговариваешь с Председателем? Живо вернись в общежитие!
Майор Арга мгновенно вскинула пистолет, целясь в грудь Ирис, но девушки за спиной студентки синхронно вскинули карабины. Ни один мускул на лице Арги не дрогнул.
— Опустите оружие, майор, — спокойно произнесла Ирис, глядя прямо в дуло пистолета. — Ваши патрульные на улице уже сорвали шевроны Консилиума и надели зеленые повязки «Чистой Гайи». Им надоело хоронить подруг от вашей гнили.
Арга медленно перевела взгляд на окно, затем на Валерию Корсакову. В её глазах промелькнул холодный расчет прагматика. Она поняла, что старая власть мертва. Арга медленно опустила ствол и убрала его в кобуру.
— Приказы Консилиума больше не имеют силы, Валерия, — сухо констатировала майор. — Я присягала порядку. Порядок теперь здесь.
Ирис сделала шаг вперед и повернулась к Еленой Владовой. На её бледном лице заиграла жесткая полуулыбка:
— Доктор Владова, вы просили Консилиум о лабораториях и заводах? Они вам отказали, потому что боятся потерять свои цифры на счетах. Но «Чистая Гайя» не боится. Мы взяли под контроль южный распределительный узел и склады медикаментов. С сегодняшнего дня заводы работают на вас. Вы назначены Верховным комиссаром по репродукции. А Консилиум... Консилиум отправляется на карантин.
В тот же вечер Ирис вывела на центральную площадь Вердани тысячи молодых девушек. Это было первое официальное шествие «Чистой Гайи». Они несли факелы и плакаты с перечеркнутыми патриархальными символами. На следующее утро Елена получила ключи и коды доступа от всех биотехнологических мощностей региона. В её руках оказалась абсолютная власть над научным сектором, но цена этой власти была высока: за её спиной рос агрессивный, фанатичный эко-феминизм, а майор Арга, вставшая на сторону Ирис, начала железной рукой выстраивать новую армию «Зеленого щита», готовую защищать этот очищенный мир от любого призрака прошлого.
Часть 2. Телла-Варис. Последняя исповедь
На Телла-Варис первый год выживания пах машинным маслом, цинком и дешевым табаком. Здесь в первые часы после Вспышки не было коммунального коллапса. Мужчины-инженеры удержали электросети, автоматические поезда продолжали ходить по расписанию, а водоснабжение работало без перебоев. Инфраструктура функционировала безупречно, заводы и тяжелые прессы концерна «Варис-Аэро» продолжали работать под управлением мужчин. Но эта безупречность пугала своей мертвой, механической тишиной — мир был выжжен изнутри.
Тестостероновый шок и осознание абсолютного одиночества ударили по мужчинам сильнее любой эпидемии. Через полгода после Вспышки Железногорск захлестнула волна «тихих смертей». Мужчины не бунтовали — они просто не просыпались. Уровень самоубийств среди мужчин от двадцати до тридцати лет был огромен. Целые смены не выходили на работу не из-за забастовок, а потому что в общежитиях находили лишь их остывшие тела. Токари, суровые сталевары, элитные пилоты — они задраивали изнутри двери своих квартир, пускали бытовой газ, вешались на кабелях или сознательно бросались под многотонные прессы на заводах. Все родильные дома планеты превратились в склепы: младенцы-девочки растаяли в пепел прямо в кувезах, а оставшиеся мальчики истошно кричали, пока суровые военные хирурги лихорадочно пытались разобраться в формулах детского питания.
Для Кирилла Назаров этот год стал персональным кругом ада. Первые два месяца он вообще плохо помнил: он заперся в пустой квартире, где всё еще пахло яблочным пирогом Ани и пил технический спирт, глядя на зеленые заколки шестнадцатилетней Алисы. Ему казалось, что он сходит с ума. Каждый раз, закрывая глаза, он слышал ворчание дочери-подростка и чувствовал прохладные ладони жены. Дважды он держал у виска наградной пистолет отца и лишь мысль о том, что он сдается перед лицом пустоты, останавливала его от спуска крючка.
Его спас (или проклял) генерал Громов. Военные патрули выбили дверь его квартиры и Громов лично швырнул Кириллу на стол папку с документом «Проект Инкубатор». «Твоя баба была материаловедом, а ты гений кинематики», — сказал тогда генерал, глядя на опустившегося инженера. — «Либо ты сдыхаешь здесь от водки, либо идешь в подвал и строишь то, что вернет их нам. Хотя бы их память».
Кирилл зацепился за этот призрачный шанс. Он перенес розовую каску Ани и зеленые заколки Алисы в лабораторию подвального сектора «Варис-Аэро», сделав их своим алтарем. Теперь перед ним за толстым кварцевым стеклом высился цилиндрический бак из полированного титана, оплетенный сотнями трубок — Прототип-01, первая «Искусственная матка».
Испытания шли тяжело. Кирилл заблокировал терминал и ввел скрытый командный код, который тайно прописывал весь этот год во все системы «Инкубатора». Если жизнь и зародится в этом титановом чреве, она не будет принадлежать военной хунте Громова. Кирилл сделает всё, чтобы будущие дети выросли людьми, а не винтиками в машине генерала.
Сам генерал-полковник Степан Борисович Громов, ставший Председателем Высшего Совета Обороны, превратил планету в лагерь строгого режима. Города были обнесены колючей проволокой, гражданские лица передвигались строго по пропускам, Громов ввел уголовную ответственность за тунеядство. Мужчины работали до кровавых мозолей, сублимируя свое горе в яростный труд. Но Громов понимал: нация выгорает, общество погружается в депрессию, а армия и заводы скоро рассыплются из-за психологического кризиса.
Генерал сидел в своем кабинете в Штабе Обороны. Напротив него, в простом черном подряснике с потертым серебряным крестом, сидел отец Михаил. На столе между ними стояла начатая бутылка коньяка и стопка рапортов о смертях за неделю.
— Мне нечем их удержать, Михаил, — Громов впервые за год выглядел старым. Его несгибаемая спина ссутулилась, а пальцы, сжимавшие стакан, заметно подрагивали. — Мои танки могут подавить бунт. Мои патрули могут расстрелять мародеров. Но я не могу приставить к каждому токарю солдата, который будет держать его за руку, когда тот решит шагнуть в доменную печь. Нация выгорает. Мне нужны новые рабочие руки через двадцать лет, а у меня через десять некому будет держать винтовку.
Отец Михаил посмотрел на генерала своими глубокими, скорбными глазами. Его собственная жена-матушка растаяла в прах прямо на крыльце их небольшого храма в день Вспышки. Но он не закрыл двери церкви и стал главным психотерапевтом планеты, сдерживающим волну суицидов.
— Ты дал им железную клетку, Степан, — тихо произнес священник. — Ты заставил их работать по шестнадцать часов и думал, что уставший мужчина не думает о петле. Но когда они возвращаются в пустые дома, где больше не пахнет ужином и не звучит детский смех, они ломаются. Им нужен не приказ. Им нужна надежда. Даже если она лживая.
Громов резко поднял голову, его взгляд снова стал жестким, хищным:
— У меня есть проект «Инкубатор». Назаров бьется над искусственной маткой в подвале. Но ученые говорят, что без женского материала эмбрионы дохнут на двенадцатый день. Чуда не будет, Михаил. Мы — последнее поколение.
Отец Михаил встал, подошел к узкому окну, за которым багровым заревом пылали трубы «Варис-Аэро».
— Чудо — это вопрос веры, а не биологии, генерал. Объяви людям, что проект успешен. Скажи, что наука совершила прорыв и первые инкубаторы уже вынашивают новую жизнь. Дай им призрачную цель — дожить до того дня, когда эти дети выйдут из лабораторий.
Громов прищурился:
— Ты предлагаешь мне солгать всей планете? И ты, священник, благословляешь этот обман?
Отец Михаил повернулся к нему и Громов увидел, что по щекам старика текут слезы:
— Я благословляю спасение тех, кто еще жив, Степан. Если они узнают правду сейчас, завтра твои заводы встанут, а послезавтра последние мужчины Телла-Варис перережут друг другу глотки. Объяви о проекте «Инкубатор». А я... я выйду на амвон и скажу им, что Господь услышал наши молитвы и благословил стальные чрева лабораторий. Мы дадим им эту ложь. А Назарову... Назарову придется совершить невозможное, чтобы эта ложь стала правдой до того, как они все поймут.
На следующий день по всем каналам Железногорска транслировалось экстренное обращение Высшего Совета Обороны. Страна узнала о «великом триумфе науки», а в храмах отец Михаил читал молитву за здоровье «детей, зреющих в титане». Волна самоубийств поползла вниз. Мужчины снова взялись за инструменты, сжимая зубы. Стальная казарма обрела призрачный, суровый смысл выживания, построенный на великой тайне двух сломленных стариков.