Серия «Почти народные сказки»

Так что дошло до меня, ребяты, что в некотором царстве, в тридесятом государстве жил-был царь Василий, у которого росли три сына. Старший, Михаил-царевич, как и положено наследнику, был красив, статен и высокомерен. Средний, Никита-царевич, был знатным воином и немалую славу и богатства себе в сражениях добыл. А младший, Иван-царевич, был глуповат. Никакую царскую науку превзойти не мог, только гербарии хорошо собирал. В военном деле тоже не преуспел, только и умел, что ловко в цель из лука бить. Так и проводил время - шарился по соседским лесам и сшибал встречных тетерок, глухарей да уток. И жили бы себе царевичи, не тужили, да как-то утром проснулся царь Василий в печали и призвал к себе сыновей.
- Вот что, сыны мои родные. Уже больше двадцати лет каждый вы живете, как вольные молодцы, забот не знаете. Не пора ли вам жениться?
Парни замялись - вестимо, при дворе сенных девок достаточно, а хомут на шею никому надевать не хочется. Отец пригляделся к ним, все их мысли прозорливым царским оком постиг и грянул посохом об пол.
- Так слушайте же мою волю царскую! Вот вам три стрелы особые, с красным оперением, с черненым наконечником. Других таких стрел ни у кого в нашем царстве-государстве нету. Выходите сегодня в полдень на перекресток трех дорог и пускайте каждый свою стрелу. В чей двор стрела упадет, оттуда и невесту себе берите.
Взгрустнули сыновья, да делать нечего - надо отцов наказ исполнять. Михаил-царевич тут же на дворцовую площадь вышел, посередь боярских хором встал, самый родовитый герб выбрал да и пальнул. А там уже столбовой боярин на крыльце дожидается (слухами-то, как известно, земля полнится), боярышня с утра васильковой водой вымыта, волосок к волоску причесана, в парчовый сарафан одета, душегреей на собольем меху укрыта. Стоит, глаза потупила, старательно краснеет. Рядом свитки с перечнем приданого и предков до десятого колена. Михаил на невесту взглянул, свитками зачитался, доволен остался.
Никита-царевич из-за военных своих надобностей много с купцами да подрядчиками знался и уж с дочками их чернобровыми да пышногрудыми перемигиваться принимался. Да и не по душе ему были высокомерные дворянки. Так что он подался на соборную площадь во купеческую слободу да и метнул стрелу туда, где окошечки цветным стеклом были убраны. Охнул хозяин от такого счастья, да, на удачу, имелась и у него дочь на выданье - грудь колесом, глаза с поволокой, коса богатая, приданого в пропорции. Не прогадал и Никита.
А Иван-царевич вышел часу в одиннадцатом из дома и честно пошел перекресток трех дорог искать. Идет, тщательно улицы считает, прошел стрелецкую слободу, кожевенную слободу, цыганскую слободу, за крепостную стену вышел, а все не найдет. Так бы, может, и по сю пору искал, да повстречался ему старичок -лесовичок, который объяснил, что отец иносказательно выражаться изволил.
- Что ж мне делать, дедушко? - спросил Иван-царевич.
- А пали ты, молодец, куда глаза глядят. Там и найдешь свою судьбу.

Так Иван-царевич и поступил. Натянул тетиву потуже, приладил стрелу, да и выпустил. Приметил направление и побежал. Долго ли, коротко ли бежал, а попал на болотину, всю кувшинками заросшую. И прямо на листе перед ним торчит его стрела каленая. "Ах, ты ж, черт! - подумал царевич, - надо ж было где-нибудь в городе выстрелить. Что же теперь делать? Ведь и полдень давно прошел. Велит меня отец высечь да на хлеб-воду посадить, как, бывало, когда я немецкие неправильные глаголы не мог выучить." Только хотел стрелу выдернуть из кувшинки, да стрела не подается. Пригляделся - а в стрелу лягушка всеми четырьмя лапками вцепилась. И невелика, вроде, на взгляд лягушка, а не поднять с ней стрелу, и все тут.
Да к тому же лягушка еще свой лягушечий рот раззявила, да и говорит человеческим голосом:
- Не торопись, Иван-царевич, а лучше вспомни слово отцовское. На мой двор твоя стрела упала, меня, стало быть, тебе и брать в жены.
"А и то, - подумал царевич, - Авось обойдется. Какая-никакая, а вроде женщина. Кто ее знает, может, даже девушка". Подставил лягушке платочек шелковый, та на него вспрыгнула и вдруг стала легче пуха. А стрелу все держит, не выпускает.
Поспешил Иван-царевич домой, там уж к свадьбам готовятся, только его дожидаются. А он - с лягушкой... И уж пол-столицы так и прошагал, лягушку в платочке неся со стрелой. Совсем никакой возможности нет царю Василию отступить. Ну, нечего делать. Окрутили и Ивана.
Долго ли или коротко, заскучал что-то царь. Ни войны какой на примете нет, ни посольства иноземного, ни вертепа с представлением. Призвал он сыновей и сказал им:
- Приданое-приданым, красота-красотой, - тут старшие братья глянули на Ивана да прыснули в кулаки, - а надо посмотреть, каковы ваши жены хозяйки. Приказываю, чтобы они мне к следующему утру сшили по рубахе. Опять же завтра - банный день.
Михайлова жена, как услышала про наказ, собрала всех дворовых девок, вытащила из приданого само лучший бархат, разыскала выкройку византийского рисунка и засадила дворню шить. Сама лично в иглы золотую канитель вдевает.
У Никиты в тереме целый совет собрался, пригласили ганзейских гостей да французских портных, закупили самых редких китайских шелков и драгоценным позументом их подшивают-торопятся. Жена Никиты сама ровным жемчугом да каменьями ворот рубахи украшает.
А Иван-царевич домой пришел и голову ниже плеч повесил.
- О чем грустишь, милый друг? - спросила лягушка. Иван и рассказал все.
- Эх, нашел о чем грустить, ложись спать - утро вечера мудренее, там видно будет.
И что-то хорошо так заснул царевич наш, что только в девятом часу утра и проснулся. Смотрит - а на столе скромный узелок лежит.
- Вот, - говорит лягушка, - мой подарочек твоему отцу.

А при дворе скандал. Увидал Василий-царь бархатные да шелковые рубахи, позументами да каменьями руки исколол, ногами топает и кричит:
- Я в баню собирался! В баню, а не танцы с заморскими послами танцевать!
Развернул и Иванушка свою узелок, а там... Простая холщовая рубашка свободного кроя и ворот на тесемочку завязывается. То-то было радости у батюшки. Баня даже простыть не успела.

Проводить конкурсы и быть на них судьей, любезные мои читатели, занятие весьма приятное и душегереющее. По этой-то причине царь Василий дела в долгий ящик не откладывал, а на следующей же недели вновь призвал к себе сыновей и заявил:
- Каковы таки швеи ваши жены, я узнал. А теперь хочу проведать, мастерицы ли они стряпать. Я вчера пировал, сегодня пирую и завтра тоже пировать буду. Так что желаю, чтобы невестки попотчевали меня чем-нибудь хлебным с утра пораньше.
Старшие жены и засуетились-забегали. На Михайловом дворе редкие рецепты разыскали, изюмом-орехами запаслись и испекли пасхальну\ю булку по византийскому рецепту.
У Никиты вся дворня чихает, мешки с кардамоном и корицей распечатывая. Все стараются - пекут пряник дивный, саженный.
А Иванушко опять запечалился, сидит за столом, перепелиный остов точит да зеленым вином запивает. Тут лягушка к нему и подскочила:
- Чему опечалился, друг сердечный? Не могу ли я горю твоему помочь?
- Эх! - вздохнул Иван и поведал жене новое отцово задание.
- Не грусти, - ответствует лягушка, - утро вечера мудренее. Ложись-ка спать, чтоб с утра голова ясная была. С пьяных глаз царевич заснул сном молодецким, богатырским. А проснулся - на столе туесок стоит, цветным платком накрытый.
А царь Василий рано утром проснулся - башка трещит. Еще бы, после двух дней беспробудных пиров! На булки сдобные и пряники ароматные он и глядеть не может, от сытного духа его мутит. Сидит грозный и на старших сыновей мутные взгляды кидает. Иван задрожал, а делать нечего - снял с туеска платок, а там крынка, а в крынке квас шипучий, ядреный. Вот отец обрадовался! Выхлебал всю крынку, крякнул, рукавом утерся и пошел, довольный, справлять государственные дела.

И в третий раз собрал он сыновей уже через месяц где-то.
- Таперича, - сказал, - устроим бал на иноземный манер. С фейерверком и танцами. И с маскерадом. Так что вы вместе с женами проявите смекалку и потешьте старика.
Тут уж Иван чуть не зарыдал.
- Знаешь что, Иванушко, - говорит ему лягушка. Давай-ка мы тебя нарядим иноземным царем Салтаном в халат, да в туфли расшитые, да в чалму узорчатую, а для себя я что-нибудь придумаю.
Грустит царевич, а мамки-няньки его вертят, мерки снимают, одежду заморскую по меркам подгоняют, усы чернят, брови подводят, на пальцы перстни с самоцветами цепляют. Совсем готов для маскерада молодец, мать родная не узнает. А лягушка сидит себе в сторонке, словно дело ее и не касается:
- Знаешь что, милый друг, я попозже приеду, для эффекту. Ты, как услышишь стук да гром, успокой гостей скажи так: "Это моя лягушонка в коробчонке приехала".
"Да уж лучше, - думает Иван, - я в самом деле один приду. Надсмешек меньше. А потом гости напьются, танцевать примутся, может, и не заметят ничего".

Шумит бал-маскерад, гости разряжены один краше другого. Только Ивану-царевичу невесело. То одна маска, то другая побегает и писклявым или басовитым голосом осведомляется, где его жена-раскрасавица задевалась, не нырнула ли в лужу какую по дороге. Вот уже и стемнело, вот уже и фейерверк загрохотал...
- А почему нас на двор не позвали? Почто огненную забаву раньше времени начали? - рассердился царь Василий.
- Это не мы. Мы еще ничего не подпалили, - разводят руками иноземные мастера.
- Ахти! Война! Землятресение! Гроза! - завопили гости и принялись под столы прятаться.
Тут Иван-царевич опомнился и возвысил голос:
- Не волнуйтесь, гости дорогие, не беспокойтесь! Это не пожар и не наводнение - это моя лягушонка на коробчонке пожаловала.
Вывалили гости на двор, толпятся, шумят, смотрят - подкатывает карета о двенадцати лошадях, дверь распахивается и выходит фигура, вся черным плащом закутана - не разберешь мужчина, или женщина, и прямым ходом к Ивану-царевичу. Тот сообразил, под локоток (насколько разобрался, где там локоток)подхватил и повел к отцу.
- А что это она у тебя вся закутана, как турчанка какая? Пусть разоблачится, явит личность, - требует Василий-царь и от нетерпения ладони потирает.
Тут фигура зашевелилась, покрывало спало и видят гости - стоит перед ними красавица в тонком шелковом лазоревом платье, на манер венецианских, рукава пышными складками падают, грудь высокая едва платочком кружевным прикрыта, длинная юбка к стройным ногам льнет. А сама-то уж диво, как хороша: глаза точно каменья драгоценные блистают, брови собольи, коса роскошная золотом отливает, губы - чистая малина, зубы - ровный жемчуг. Идет, словно утушка плывет. Поклонилась царю Василию, царевичам, невесткам своим и села смирно в уголок. Есть не ест, так - пощипала крылышко лебяжье, косточки в рукав кинула, выпила глоток вина французского, остальное в другой рукав слила, сидит, улыбается. Ивану на месте не сидится, подхватил он красавицу-жену и пустился в пляс. А она плечами повела, махнула левой рукой - разлилось озеро, махнула правой - поплыли по озеру лебеди, притопнула ногой - зацвели цветы округ озера, повела плечами - накрылось озеро радугой. И всем тут понятно стало, что не простая у Ивана-царевича жена, а волшебница. А прежде всего то стало понятно самому царевичу, он бочком-бочком вышел из дворца и кинулся в свои покои и увидел, что на полу валяется кожа лягушачья. Закружилась тут голова у Ивана, схватил он кожу да и кинул в печку.
- Что ж ты наделал, Иванушка! - раздался голос неведомо откуда. - Всего только день и оставалось мне носить кожу лягушечью. А теперь быть мне на веки веков у Кащея бессмертного пленницей.
Грянул гром и все вокруг заволокло дымом.

Хотела бы я сказать вам, друзья, что Иван-царевич вскочил и, как вихорь, бросился спасать свою жену. Но на самом деле было не так. На самом деле он сидел за столом несколько часов, медленно ворочая в голове невеселые мысли, а потом забылся тяжелым безрадостным сном. Разбудили его гонцы, которые велели немедленно представить пред светлые очи царя Василия. Царь, завидя опухшее лицо сына, немедленно сделал ему отцовское увещевание:
- Ты что ж думаешь, щученыш, я зря ваших жен испытывал? Думаешь, мне рубахи да квасу не хватало? Хотел я проверить, какая из жен самая разумная. Те две только и поняли, что надо перед всем светом покрасоваться. А твоя - проникла в мое настоящее желание, поняла меня и уважила. Значит, и тебе с ней хорошо жить будет, и детей она достойных воспитает. А ты так нелепо ее потерял! Так что вот тебе мой приказ: ступай в царство Кащеево и, как хочешь, но верни жену!
Скорехонько собрался Иван-царевич: надел кафтан дорожный, сапоги поудобней, взял лук да стрелы и вышел за ворота. Как вышел из городу, так и повстречался ему тот самый старичок-боровичок.
- Здравствуй, дедушко!
- Здравствуй, молодец! Что, не сберег свое счастье? Не тобой была лягушечья кожа надевана, не тебе ее снимать!
- А ты откуда знаешь, дедушко?
- Слухами земля полнится. Да знаешь ли ты, кто такая жена твоя есть? Ведь она сама Василиса Прекрасная, воспитанница царя Кащея. Разгневался он на нее за что-то, да и оборотил в лягушку на три года. Кабы выдержала она испытание, была бы свободна. А теперь вновь вернулась в царство Кащеево.
- Как же мне ее найти, дедушко?
- А вот тебе, царевич, клубочек - куда он покатится, туда и ступай.

Побежал Иванушка за клубком, долго ли, коротко - забрался в самую чащу, а навстречу ему медведь. Не испугался добрый молодец, вскинул лук, точно в глаз целит стрелу каленую. А медведь встряхнулся, сел да и говорит человечьим голосом:
- Не бей меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь!
Пожалел его царевич и побежал дальше. Сапоги ноги натирают, желудок подвело, смотрит - как раз заяц бежит. "Сейчас, - думает, - добуду себе ужин". Не тут-то было!
Заяц подусники разгладил, носом шмыгнул и закричал в голос:
- Не стреляй, Иван-царевич, погоди! Пожалей моих малых детушек! А я тебе пригожусь.
Ну, как тут говорящего зайца есть? Отпустил, конечно. Бежит, живот рукой потирает. Вдруг видит - селезень на ветке сидит, да такой жирный, вкусный, должно быть... Но не успел лук поднять, как селезень возвестил:
- Не бей меня, Иван-царевич, я тебе точно пригожусь! - расправил крылья и был таков.

Вот уже и море-океан у него на пути. "Дай я хоть рыбки себе наловлю",- думает царевич. Закинул в море невод и вытянул щуку. А та пасть раскрывает и, даром, что связок нет, говорит человечьим голосом:
- Отпусти меня обратно в море, Иван-царевич. Я тебе больше пригожусь.
- Да что ж такое! - вскричал голодный царевич, - дадут мне сегодня поесть или нет?
- А ты ступай за клубочком обратно в лес, - шамкает щука, - там увидишь избушку на курьих ножках, там тебе и ночлег и ужин будут.

И точно: стоит среди леса избушка на курьих ножках, вполне себе на вид уютная. Собрал Иван-царевич последние силы и гаркнул молодецким голосом:
- Избушка-избушка! Встань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом.

Повернулась со скрипом избушка, на пороге стоит старушка. Сразу видно, вредная бабка: нога костяная, во рту зуб железный, нос крючком, глаза умные, волосы растрепанные из-под платка выбиваются, в ушах кольца медные до плечей спускаются.
- Ты кто таков, щучий сын и зачем мою избу крутишь-вертишь!
- Ах ты, ведьма старая, разве так встречают царских сыновей? Ты меня накорми, напои, а потом и ругайся!
От приятного обращения баба-яга аж зарделась. Пригласила Ивана-царевича внутрь, налила ему щей погуще, пирогов навалила, медку налила, протопила ему баньку, выдала чистое белье, поставила на стол бражку и приготовилась разговоры разговаривать
- Знаю, знаю про твою беду. И могу помочь тебе, добрый молодец, потому что издревле у меня вражда с проклятущим Кащеем. Можно его погубить, да сложно это. Смерть Кащеева на конце иглы, а игла та в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце, а заяц в железном ларце, а ларец на высоком дубе. А дуб тот Кащей пуще глаза своего бережет.
- Ну, тогда я посплю, а с утра к дубу и наведаюсь.
- На что тебе спать! Там жена мучается, а ты на перинах разлеживаться будешь! Айда в ступу!
Ноги гудят у царевича, медок с бражкой в голове шумят, неохота снова в неуютный лес, а надо. Залез в ступу, Яга гикнула свистнула - полетела. Помелом путь заметает, пестом ступу погоняет, свистит, грохочет, несется через ночное небо алым сполохом.

На таком-то агрегате долго ли лететь до дуба? В миг оказался Иван-царевич в искомом месте, а Яга махнула на прощание помелом и скрылась в облаках.
Смотрит царевич - дуб стоит матерущий, ларец высоко в ветвях подвешен, и ни пилы, ни топора вокруг не видно. Но не успел царевич пригорюнится, как вышел из лесу медведь, налег на дуб и повалил. Грянулся оземь ларец и рассыпался, а из него выскочил черный заяц и помчался. Да не тут-то было: наперерез ему вынесся наш косой, дал в морду задними лапами, тот без чувств и повалился. Повалился, рассыпался в искры и вылетела черная утка. На нее с неба стрелой упал селезень, утка выронила яйцо и прямо в сине море.
Вот тут-то Иван-царевич и загрустил, да видит - в волнах мелькает щука, а у щуки в зубах яйцо. Подплыла щука к берегу, вручила яйцо Ивану и подмигнула. Разбил царевич яйцо, вынул иглу, поднапружился и обломил кончик. Тут грянул гром, сверкнула молния и прокатился по земле гул; сразу ясно стало - конец пришел Кащею.
А из чащи верхом на белом коне выезжает Василиса прекрасная и приветливо улыбается.
Тут, собственно говоря, и сказке конец.

И начинается быль.

Счет от брачного агентства Кащею:

Лягушечья кожа - 100 золотых
Старичок-боровичок - 80 золотых
Рубаха простая - 2 золотых
Корчага кваса - 1 золотой
Два маскарадных костюма - 250 золотых
Клубочек навигационный - 280 золотых
Медведь, заяц, селезень, щука - 120 золотых
Баба-яга - 200 золотых
Аренда избушки на курьих ножках - 75 золотых
Ужин - 10 золотых
Баня - 5 золотых
Дуб, ларец и бутафория - 275 золотых
Спецэффекты (гром, молния, стук и т.п.) - 145 золотых
Услуги визажиста для Василисы - 52 золотых
ИТОГО - 1595 золотых.

Кащей почесал свой лысый затылок и завизировал счет. А что делать, когда дворец полон воспитанниц, и каждая вторая - Василиса?

Была у Зайца избушка лубяная. Не шибко казистая избушка, потому луб – это ж почти кора, ну да для косого, которому с младенчества каждый куст был за дом, а ямка в земле – за спаленку, дом этот куда как подходящим казался. Построил он избушку сам, сам и луб с окрестных берёз обобрал, сам проконопатил белым мхом, сам крышу камышом покрыл, сам окошко ставенками, сплетёнными из осоки, заделал. Хорошо ему было в избушке, тепло и уютно, одно неудобство: острые зубки передние с зимней голодухи всё норовили стенки погрызть да ставенки зажевать, но тут Заяц держался твёрдо и воли аппетиту не давал. Так он всю зиму в своей лубяной избушке и провёл, и следующую зиму в ней же зимовать собирался.

А по соседству жила Лиса, большая привередница и модница. Так-то она в своей родовой норе обитала, и всё ей по нраву было: и скрытая в глубине надёжная спаленка, и множество путаных лазов, и несколько выходов в разным местах леса, - да однажды прослышала она про хрустальный замок, и загорелось у неё ретивое. «Хрусталя, конечно, в нашем лесу не доищешься, - сморщила нос Лисица, - ну да как-нибудь обойдусь. А вот, хотя бы и лёд, чем не хрусталь», и принялась за дело. Закупила ледяных глыб, наняла резчиков, сама бегает вокруг - советы даёт. Вот тут, говорит, сделайте мне будто бы бриллиант сияющий, а там, показывает лапочкой, устройте окошечки стрельчатые из голубого льда. И вокруг снег притопчите плотней, а на крылечке приподнимите и перильцами обнесите до самых ворот. В общем, наслаждается. И встал у ней терем с резными воротами, маковкой червлёной да просторными светёлками. Стала она жить-поживать, гостей созывать, пиры закатывать да музыкальные вечера устраивать. О старой своей норе и думать забыла.

Тут-то весна и пришла. Поначалу, пока оттепели с морозами чередовались, рыжей даже нравилось, как её хоромы выглядят; посмотрит, бывало на оплывшие стены да башенки и вздохнёт удовлетворённо, «Дизайн!» говорит. Ну да недолго она тем дизайном любовалась, потёк её терем высокий, и крылечко столбчатое и ворота затейливые, и к середине апреля осталась она без дворца. Погоревала, конечно, но скоро утешилась, «У меня же ещё летний домок есть», - подумала и побежала нору досматривать. А там уже новый хозяин – барсук, да матерущий, да злющий – не связывайся. Так и осталась Лиса без крыши над головой. Но голова-то у Лисы осталась! Принялась она по лесу бегать, да правды себе искать. Там о субсидии на новое строительство хлопочет, здесь страховые выплаты выбивает, носится, негде лапки сложить, да по дороге ещё зазевавшихся мышек да куропаток прихватывает. Спит всё больше по гостям да по родственникам, в общем, крутится вовсю.

Заяц тем временем от весеннего солнца и молодой травки вконец окосел, последний страх потерял и захотелось ему романтики. Вышел он на зелёную полянку, лапками дробь барабанную выбивает, от усердия попискивает. Лиса же в это время неподалёку пригрелась да подрёмывала. Шум, устроенный Зайцем, её и разбудил. Вышла она на полянку, щурясь от слепящего света, смотрит: упитанный Заяц, крупный да довольный. Хотела было съесть, да раздумала, уж больно велик. Подошла поближе и завела льстивые речи:

- И какой ты Заяц хозяйственный да расчётливый! И дом себе поставил крепкий, и еду себе везде отыщешь, и шкурку к зиме всегда новую достанешь. Не то, что я сирота. Нет ведь у меня никого, - и рыдать.

Зайца и разобрало. Принялся он рыжую утешать, да по голове гладить, да слёзки ей утирать, да рассказывать, что он, мол, тоже один, и ничего – живёт себе припеваючи. А Лиса глазки хитрющие потупила, плечики сгорбила и ещё пуще заливается.

- Вот,  - всхлипывает в голос, - у тебя никого, у меня никого. Две одинокие беззащитные души в огромном опасным мире. А если бы мы вместе жили, как хорошо бы было!

Заяц рассупонился, разнюнился, да и согласился. Ну что сказать – весна! Привёл Лису в свою лубяную избушку. Та, как добрая хозяйка, всю избу хвостом вымела, цветочками украсила, на окошки шторы повесила, полы коврами из травы застелила, завела на кухне всякую посуду, а в горнице –репродукции и приготовилась жить-поживать, добра наживать.

Да не тут-то было! Заяц в дом как входил, грязных лап не вытирая, так и ходит; цветочки, шторки и даже коврики сжевал мимодумно, посуду переколотил, по кухне скачучи, а на репродукциях усов напририсовывал. Еды в дом не несёт, разговором весёлым не балует. И вообще взял за моду покрикивать да подгонять.

Затосковала Лиса, задумалась. «Что ж это я, - думает себе, - со всех сторон обманутая выхожу. Была у меня нора – барсук отнял, был дворец ледяной – потаял весь, даже ручейка не осталось, теперь у меня избушка лубяная, да и та напополам с невежей распоследним. Для того ли меня маменька растила-воспитывала, для того ли я красоту свою девичью берегла да холила, ох, тошно мнеченьки!» Поревела так, кончиком хвоста припудрилась, собрала в котомку бумаги всякие и пошла в лесной суд – управу на обидчиков искать.

Пришла, а там – вот удача! – заседателем филин тугоухий да подслеповатый. Высыпала перед ним рыжая всю котомку, а сама не молчит – жалостным голосочком напевает:
- Вот, Ваша честь, заключение экспертов о том, что я понесла ущерб от весеннего паводка в размере стоимости дома, забора, ворот и мебели. Вот справка от следователя, что начато дело о незаконном занятии норы Барсуком. Вот копия злостного заявления Барсука о том, что в той норе и духу моего не было. Вот чеки на приобретение домашней обстановки, ковров и занавесок. Вот письменные свидетельства соседей, что я проживаю с Зайцем совместно в течение двух месяцев. Вот запись разговора с Зайцем, в котором он цинично признаёт, что уничтожил моё движимое имущество посредством жевания и называет меня такими словами, что мне, как честной девице… - тут она потупилась и пустила слезу.

Филин не долго судил да рядил – выдал Лисе бумажку, что дело принято, да вторую – что может она в Зайцевой избе жить до окончательного разбора обстоятельств, а на Зайца наложил штраф за нарушение общественного порядка и выдал предписание, чтоб тот впредь не скакал, не барабанил, а по лесу шествовал чинно, как то законопослушным Зайцам полагается. Однако Заяц, только предписание увидел, носишко задрал и заявил:

- Что ж это таперича, братцы лесные жители, трудовому крестьянину Зайцу и ноги в собственном дому на стол не положить? Видал я того филина, мне под каждым кустом и стол, и дом, и зайчиху найду себе круглую да мягкую, не то что эта рыжая – кожа да кости. – и был таков. Слухи доходили стороной, что он в соседнем лесу партию «Зайцы против феминисток» сколотил, а по другим слухам, совсем наоборот, женился, остепенился и больше уж занавесок не жуёт.

Ну а рыжая не плакала, не тужила, а осталась жить в лубяной избушке. Со временем получила страховое возмещение и компенсационные выплаты да поставила себе сруб настоящий, мебелью обзавелась, за заморского лиса чернобурого замуж вышла и что ни год приносила ему лисенят.
Тут и сказке конец.

Кто там кричит, что всё неправильно? Какие-такие медведь, волк и петух? А, судебные приставы… Ну, так это совсем другая история.

Послал как-то царь Патрикей сыновей за молодильными яблоками. Двое старших попали в ловушку к Марье Моревне, а младший...

2. Ну а Иван-царевич, по молодости своей не торопился: он сначала по всем подорожным деревням добрых девок перещупал, да по всем встречным кабакам качество зелена вина бесплатно проверил на основании того, что лицензию государство выдаёт, а он его полномочный представитель. Поэтому прибыл к камню с большим запозданием. Там он тоже долго не размышлял. Помереть ему не хотелось, жениться - что он, дурак, что ли? покуда девок хватало, взглянул на своего коня, а того ветром шатает: поистрепался в дороге - и решительно свернул направо. Проехал сколько-то и попал в тёмный лес, а оттуда волк выскочил. "Ну, - как потом рассказывал Иван-царевич, - обычного-то волка я б враз мечом на две части разнёс али калёной стрелой наскрозь прошил. Но этот же был - Бурый волк! Размером, чтоб не соврать, с телёнка будет, шерсть - наполовину золотая, наполовину - серебряная, зубы - кинжалы, глаза - яхонты. А главное, говорит он мне человеческим голосом".

Тут позвольте мне речи очевидца прервать, а то до марта буду вам сказку сказывать, и своими словами продолжить:

- Иван-царевич, стало быть? - осведомился Бурый волк.
- Он самый.
- Что-то конь у тебя ледащий, на ужин не хватит.
- Какой есть. Другого нет, как видишь.
- Да уж вижу. Придётся и тебя заодно съесть, уж не знаю, на десерт или всё-таки как основное блюдо...
- Не имеешь права, - а надо сказать, Иван-царевич, особо на престол не надеясь, в немецких землях латинское право изучал, и даже, кажется, изучил-таки. - На камне чётко прописано: только конь. Я следовал указаниям законной власти и нахожусь под её защитой.
- Законная власть здесь лет сто не бывала, - зевнул волк. - Но я чту предписания, особенно которые на скрижалях. Так и быть, съем коня, а с тебя возьму только руку и ногу. И заметь, левые.

Тут он раскрыл и вправду не маленькую пасть и в миг заглотил конягу, пожевал тридцать раз левой стороной, тридцать правой, сглотнул и выплюнул шкуру да кости. Видя такое дело, Иван-царевич решил не артачится, снял амуницию, чтоб не замаралась, и подставил левый бок. Бурый волк враз отхватил и ногу, и руку, вновь всё пережевал по науке, потом срыгнул ногу и руку обратно, приставил к оравшему исконно русские слова царевичу, плюнул три раза, и всё приросло лучше прежнего.

- Вижу, не дурак ты, не трус, да и не жадина. Поэтому сослужу тебе я службу. Достану для тебя яблоки молодильные.
- А откуда...
- Оттуда, оттуда. Вы тут уж полгода по округе шаритесь, пока ваш отец от острого колита загибается. Эх мОлодежь-подрОстки, - вздохнул Волк, собрал кости конские, завернулся в шкуру, три раза перекувырнулся и обратился в такого рысака - любо-дорого посмотреть. - Садись, что ли. Да оденься сперва, куда голыми мудями! А ещё царский сын. - Хотел было Волк вздохнуть, но получилось только всхрапнуть. Тряхнул гривой и поскакал.

***
3. Иван-царевич быстро оценил достоинства волшебного скакуна: тот леса одним махом перепрыгивает, озёра одним шагом перешагивает, слева месяц обгоняет, справа солнце позади оставляет, ясны звёздочки хвостом сметает. Короче, к ночи были у ворот царя Еремея. Иван-царевич спешился и хотел было верительные грамоты подавать, хотя и были они замызганы чрезвычайно, а в одном из углов даже было нацарапано "Еванушко друк сердешнай отпишы ишчо 555224897", но волк встряхнулся, с радостью принял свои нормальный бурый вид и сказал:

- Нет, тут мы, брат, дипломатией ничего не возьмём. Восток, в последнее время, разочаровался в России и снизил свои ожидания практически до "Не фига не надо было, не фига и не нужно. Нефть и газ свои". А поступим вот как. Сигнализацию на воротах я отключу - плёвое дело. Только в сад не полезу - там, чую, такие сучки: боюсь, оскоромлюсь, а я своей обещал ни-ни. Она же у меня... одно слово, волчица. Но как действовать, научу. Пойдёшь в сад: там слева деревья с серебряными листьями, на них яблоки топазовые, справа с золотыми, на них яблоки рубиновые, а ты их не трогай. Ни листика не оборви, понял! На третьей аллее слева в юго-западной части стоит одна нормальная с виду яблоня. С обычными яблоками. Которые сверху - не рви, ну их, ещё тянуться; которые снизу - не рви: они уж понадкусаны. Возьми из центра, штуки три-четыре, больше и не требуется.

Подошёл Волк к воротам, волосинку из хвоста выдернул, в замке поковырял, ворота и отворились. Вздохнул Бурый, воздух с вожделением носом повёл, потом проплешину какую-то на животе языком лизнул и лёг смирённо Ивана ждать.

Но царевич как в сад зашёл, совсем ум потерял от красоты и богатства, ни на какие аллеи не стал сворачивать, а давай золотые да серебряные листья за пазуху совать, рубиновыми яблочками карманы набивать. Тут налетела стража, схватила его, связала, доставила к царю Еремею. Но тут Иван не сплоховал, ибо был, как истинно русский царевич, задним умом крепок:

- Вот, - доставая из укромного места мятые грамотки, важно сказал он, - Шёл с официальным визитом, свернул не туда, в темноте налетел на дерево, чем-то завалило, собрал всё с земли, хотел возместить ущерб, да не удалось. Ваши подданные, не разобравшись, помешали. - И прибавил решительно. - А если что, у меня дружок по общаге ныне в Гааге подвизается.

- Эх, - вздохнул Еремей, поправляя не то тюбетейку, не то ермолку. - Что Гаага? Далеко Гаага. А палач тут. И доказательства тут. Налетел, говоришь? Что ж у тебя, царского сына, и золото, и серебро вперемешку напихано? Деревья, чай, далеконько друг от друга стоят. Ну, давай грамотки: почитаю на досуге. Как у отца здоровье-то?
- Плохо. - Сказал Иван, и вдруг понял, что отца всё-таки любит,- Дяденька Еремей, (поскольку все цари-короли друг другу братья, то царевичам они, естественно, дядья - прим. автора) дай пару-тройку яблочек молодильных, что тебе, жалко, что ли? Сиротой не оставь!
- Жалко. - Честно признался Еремей. - Но сменять могу. Есть у меня, понимаешь, мечта. Я ж лошадей страсть люблю, а у соседа моего, султана Пантелея, есть конь, ох и конь же! - и даже зажмурился от представления. - Приведёшь мне коня, хоть пуд яблок забирай, тогда не жалко.

Вернулся Иван-царевич к волку, голову ниже плеч свесил.

- Дорвался? - беззлобно спросил Бурый, потому что, по правде говоря, на разум молодого оболтуса не рассчитывал, - ну садись. Только я в шкуру больше не полезу. Эй, ты там в шерсть особо не вцепляйся, линька у меня. - И поскакал в сулатанат Пантелея.

4. Султан Пантелей, любезные мои читатели, был правитель разносторонних, и я бы даже сказала просвещённых, взглядов. Поэтому его конюшни были выстроены в стиле позднего итальянского барокко и украшены многочисленными дородными атлантами, державшими на поводу коней с такими крупами, что их бы и Гоголь описать не постыдился. Замков на дверях конюшни не было, ибо слева и справа вход был оформлен двумя аккуратными гильотинами, корзины возле которых были полны отнюдь не кочнов капусты.

- Значит так, - деловито сказал Волк, - тут, брат, плетьми, как у Еремея, не отделаешься. Тут на кол сажают. А молодых да смазливых – даже и на личный царский кол посадить могут.
- Ась? - рассеянно отозвался царевич, занятый размышлениями о том, что вот если бы этот детина был одного с ним роста, то у кого из них был бы длиннее...
- Двась!, - щёлкнул зубами перед самым его носом Волк. - Дома меряться будешь. Вкусы у султана разнообразные, говорю. И чему вас только в Германиях учат, Господи!
- А! - сообразил Иван, - так он из этих...
- И из этих и из тех, и кто его знает, может, ещё и не только конями, но и прочими животинками интересуется. Так что я в конюшню, тем паче во дворец - ни ногой. А ты слушай. Войдёшь в конюшню, иди всё прямо, прямо и увидишь скакуна: тело у него серебряное, грива золотая, копыта жемчугом подбиты, из ноздрей пар алмазный идёт. Будет там рядом висеть сбруя вся в яхонтах, да седло лежать, изумрудами отделанное, да стремена гишпанской работы с лалами и сапфирами. Ты ничего не трогай. Вот, на тебе верёвочку конопляную, накинешь на шею коню, он сам за тобой пойдёт. А я покуда здесь твои тылы прикрою, - и лёг в позе сфинкса об ужине раздумывать.

А Иван-царевич, как и следовало ожидать, мимо сбруи, седла  да стремян пройти не сумел. Только стал всё это добро на коня  прилаживать - налетела стража, скрутила, связала, пред светлые очи султана Пантелея поставила. Это так по науке говорится, что пред светлые, глаза у султана были чёрные и блестящие, как маслины, и по всему было ясно - тот ещё жук этот султан. Окинув взглядом знатока дородную фигуру Ивана, симпатией он к царевичу не проникся и мысленно уж хотел пустить его в расход, как тот пал султану в ноги и заголосил (видимо, вспомнился 28 час защиты диплома, когда оппонент, потирая плешь, сказал: "Ну, что ж, а теперь давайте рассмотрим Ваши постулаты по существу"):

- Не вели казнить, вели слово молвить!

Султан был падок до зрелищ и милостиво махнул шёлковым белым платочком.

- Отец мой, царь Патрикей, помирает смертью лютою, преждевременной. Я и два мои брата собрались в путь, лекарства ему искать, а то ведь осиротеем мы, горемычные, рОдная-то матерь нас, почитай, годков десять, как оставила. - (Патрикей сослал её в отдалённый монастырь, а сам завёл себе придворный балет - прим. автора). Султан прослезился, ибо был сентиментален. - И вот король Еремей согласился своих яблочков молодильных мне дать, но в обмен на твоего коня. Я за коня-то любую цену дам, какую хошь, потому осмотрел его и вижу, только такой знаток мог выбрать и вырастить...

- Ладно, ладно, без лести, - сказал польщённый султан Пантелей. - Можно и сменяться. Тем более, я от него уже восемнадцать жеребят получил, и пора бы другого производителя завести в хозяйстве. А вот жены у меня нет. - Добавил он печально. - Соседи эмиры и падишахи с целыми гаремами съезжаются, а мне некого с собой рядом за стол посадить. У Шахрияра, вон, жена кажную ночь представление в картинах устраивает, а со мной кто бы поговорил. У Рашида-аль-Гаруна сто семнадцать сыновей и дочерей без счёта, а у меня завалящего наследника не предвидится... Короче, есть тут в некотором царстве, в тридесятом государстве царь Кащей, который распускает про себя слухи, что бессмертный. Смертный он или нет, нас то не касается, знаю только, что в Гааге у него такие связи, что сам я на такое дело не решусь.
Есть у него воспитанница - Василиса Прекрасная. Дева красы неземной, образованная, и с немалым приданным. Только царь Кащей сватов обратно в малых сундуках присылает, да ещё, гад, туда яйца с иголкой внутри вкладывает, с намёком, вишь, чертяка остроумный. Выкрадешь мне девицу, будет тебе конь, да и седло, сбруя и стремена впридачу. Потому я не скряга Еремей, так ему и передашь, если, конечно, жив вернёшься.

И милостиво отпустил Ивана-царевича, набежавшую слезу шёлковым платочком отирая.

***
6. - Значит, к Кащею? - спросил обманчиво добрым голосом Волк.
- А что, слабо? - заикнулся было царевич и тут же огрёб когтистой лапой по затылку. А потом ещё пару раз по тыльной части тела.
- Да ты знаешь, какие у него связи! Он до самого Льва дойти может. И что я буду делать? Ссылаться на прецедент с Сивкой-Буркой на том основании, что конь тоже наполовину бурый был? Ну садись, чувырла.
Нам ещё три дня скакать, а я уже так проголодался.

- Так, всё понял? – в сотый раз повторив инструкции, допрашивал волк Ивана-царевича.
- Все… - уныло отвечал тот
- Ничего не брать, ничего не трогать, чтоб ни одной девке ни в какое место ни-ни! Если что – у Кащея суд скорый: сначала голову с плеч, а потом разбирается: хотела девка или сам пришёл. И в Гааге у него такая лапа… - Волк с сомненьем посмотрел на могучие чресла царевича. – Знаешь что, брат, я тебя одного туда не отпущу. Я хоть и хищник, а чувства имею. Оттопыривай кольчугу, - перевернулся разок, обратился в блоху и заскочил Ивану за пазуху.

И стал Иван-царевич, держа плотно в памяти волчьи советы, в терем к Василисе пробираться. Сначала железные ворота заскрипели, а он их маслицем подмазал; потом цепные псы налетели, он их сахарными косточками да мясцом угостил; потом ещё слуги верные Кащеевы, от них он полусотней целковых откупился. По правде сказать, самое тяжёлое было по винтовой лестнице из тысячи ступеней без одной к Василисе в покои пробраться, но запыхавшийся молодец и это испытание преодолел. И вот идёт он через комнату сенных девок, а там вповалку десяток красавиц спит всех форм и обличий, рубашки живописно задраны, одеяла небрежно откинуты. "Я только посмотрю вон на ту, рыженькую" - подумал было Иван, да тут блоха за пазухой как куснёт его, он дальше и пошёл. А дальше - баня Василисина. И там с десяток подружек её купается и без всякого стыда в царевича мыльной пеной дует, и хохочут, стервы, так, что ум за разум заходит. Тут волку пришлось жвалами поработать от души, думал было обратно превратится да цапнуть по-хорошему, без баловства, да обошлось.

Василиса же в это время оживлённую переписку с котом Баяном вела (впоследствии из-за особенностей произношения в южных губерниях кота стали звать Баюном, да так это имя и прижилось среди собирателей фольклора). Уже были написаны ею бессмертные "Я - женщина, а значит Василиса", "Я бываю такая и этакая" и "Убей того, кто на тебя посмотрел, сразу, а то ещё влюбится, гад". Кот не оставался в накладе и лепил как пирожки философские трактаты на темы "Об особенной любви особ женского полу к золоту", "Об обратнопропорциональной зависимости размера интеллекта размеру груди особи женского полу" и "О некоторых особенностях логического мышления обладательниц волос светлого оттенка", а также анекдоты, у которых уже начинала пробиваться щетина. Василиса как раз работала над очередным шедевром любовной лирики, когда её вдохновение было прервано грубым "Кх-кх". Девица подняла глаза (самого чистого василькового цвета) и строго спросила:

- Царевич?
- Царевич, - оробел Иван, который отроду с умными девушками дела не имел, да и вообще предпочитал общаться с кухарками и трактирными служанками.
- Спасать прибыли? - осведомилась Василиса и потёрла висок белой ручкой, оставляя чернильные пятна у брови.
- Спасать! - выдохнул Иван, который понял, что его спасать уже поздно.

Василиса встала, открыла тайник за печкой, достала оттуда узелок с рукописями и наследными бумагами, уложила чернильницу, с десяток перьев, переписку с котом. Взглянула на сундуки с драгоценностями и нарядами, которые ей Кащей надарил. Потом на Ивана:
- Хоть и крепкий, а не донесёшь.
- Тебя согласен всю жизнь на руках носить, - неожиданно осмелел царевич.
- У меня свои ноги есть. - Василиса в доказательство приподняла подол и показала пару в меру стройных щиколоток и голеней.
- Ох, - сказал Иван
Василиса хотела было что-то съязвить и вдруг, уставившись куда-то за царевича, совсем по-бабски завизжала:
- Ой-ой-ой.
- Не визжи. - Сурово сказал Волк, выходя из тени. - На предмет сундуков я есть. Не царевичево это дело сундуки тягать. - Дунул, плюнул, и все сундуки уменьшились до размеров табакерок. - Рассовывай по карманам, или что там у тебя есть.
- Отвернитесь, - сурово приказала Василиса и уложила табакерки в разные тайные места, которые на женском теле предусмотрены.
- Ну вот что, - Волк перевернулся и принял облик Василисы. Ну почти такой же стал, только волосы лучше причёсаны и чернильных пятен нет, - кони ждут за рвом, надеюсь под её руководством доберёшься. А я здесь останусь. Кащея задерживать, - и вздохнул от недобрых предчувствий.

***
7. Кащей, как обычно, после пересчёта вновь поступивших податей зашёл пожелать воспитаннице спокойной ночи. "Взрослая совсем стала девка, - думал он, мерно вышагивая по ступеням, - Пора замуж. А за кого? Ни за козла же этого старого Пантелея? За одного из Рашид-аль-Гаруновских? Так нищета одна, голь перекатная, только арабские сказки сказывать и умеют. Да ещё себе пару-тройку жён завести могут. Жалко девку, ишь какая выросла, ладная да образованная.  Все приличные царевичи далеконько отсюда живут. Вот у царя Еремея целых три сына, да пока к нему послов зашлёшь, пока от него сватов дождешься... глядишь, ещё от стражников в подоле чего принесёт. Эх, заботушка на мою старую седую голову!" Был Кащей абсолютно лыс, но не любил, чтоб ему об этом напоминали.

- Так, - сказал он, разглядывая томную красавицу, примеривавшую перед зеркалом парчовую шубку на собольем меху. - Ты, что ли, снова, гуляка пронырливый? А Василиса где?

Волк встряхнулся и принял свои истинный облик (но только вовсе не зверя о четырёх лапах с хвостом, вы то уж, любезные читатели, догадались давно, что и это только маска).

- Её Иван-царевич увез, сын Еремея.
- Старший?
- Третий. Пока. - Загадочно ответил волк. - Не бойся, старина, не прогадала девка.
- Всё голодаешь?
- Да уж где мне наесться. Сам знаешь, мне, чем больше дашь, тем больше хочется. Ладно, потом поболтаем, мне пора!

"Эх! - подумал Кащей, - Вот и вылетела птичка из гнезда" - и погрузился примерно в те же воспоминания, что и все добросовестные отцы невест.

А волк нагнал Ивана-царевича, вмиг отнёс его в государство султана Пантелея, там снова обернулся Василисой и пошёл с ним во дворец. Состоялся обмен, и царевич отбыл с конём, сбруей, седлом и стременами, да ещё впридачу с бухарским ковром вместо потника.

Вечером султан пошёл в спальню к девице, которую весь день в ванне с жасминовым маслом служанки массажем ублажали. А там - волк на шёлковых простынях лежит, из гагачьей перины пух выпускает.

- Послушай, Пантелей, - говорит, - Я тебя давно спросить хотел, тебе чем местные девушки не угодили? Ты под паранджу-то хоть иногда заглядывай, глядишь, и найдёшь по вкусу. Ну а коли женишься на одной - двух -трёх, точно будет тебе счастье. И наследники в пропорции.

Собственно говоря, та же история случилась с Еремеем. Только ему Волк пообещал пару от той кобылицы, что поле пшеничное топтать любила (помните ещё?). И не соврал, что характерно. Правда... Нет, эта история и так уж затянулась.

8. Итак, Иван-царевич, верхом на Буром Волке, с Василисой, довольно изящно сидевшей на драгоценном коне, и с пудом яблок в мешке добрался до того самого камня.

- Ну, всё, - сказал Волк, - дальше сами, сами, сами. А мне пора. Меня подруга жизни заждалась, - и ускакал в орешник.

- Эй, ты куда, не попрощались по обычаю! - вскинулся было Иван, да того и след простыл. - Жалко, хотел спросить ещё, что там с братьями моими.

- Ну, Иванушка, не кручинься, - ласково сказала Василиса (надо заметить, что время в пути сближает даже случайных попутчиков) - Помогу твоему горю. - Достала из узелка блюдечко с наливным яблочком и стала яблочко по блюдечку катать. И, конечно, тут же увидели они, что братья по сю пору у Марьи Моревны рукоделием занимаются. Вспылил Иван и помчался к братьям на помощь.

И может быть, покрылись бы эти страницы кровью прелестной, хотя и коварной, девицы, если бы не Василиса.
- Погодь, любезный мой, меч из ножен тягать. Я сама. - Выволокла Марью из терема, по щекам отходила, постель разворотила, и всех пленных на волю выпустила. А Иван-царевич только в стороне глядел, диву дивовался и про себя давал зароки не гневить будущую супругу ничем и никогда.

Вышли из темницы Василий-царевич и Михаил-царевич, прослезились, обняли брата, взяли с собой сколько могли богатства, да и Марью Моревну впридачу.

Что, думаете, сейчас будет "И жили они долго и счастливо"? Вот ещё.

Иван-царевич, хоть и не дурак был, а простая душа, всё братьям выложил. Ну, тех, понятно, завидки взяли. Как так - младший, а их обскакал? Вот Василий и говорит Михаилу:
- Как ночь настанет, да он спать уляжется, заколем его, а все вещи себе возьмем. Я старший, мне по праву царство положено, так что я яблоки заберу. Ну а тебе - Василису, наследство её и коня с амуницией.

Михаилу как-то и не хотелось злым делом заниматься, да и Василиса ему не глянулась, он больше девиц в теле любил, но он привык с детства брату подчиняться и согласился. Как ночь пришла, разбили они привал в чистом поле (вот не спрашивайте меня, почему не на постоялом дворе, не я сказку сочиняла, я только сказываю), положил Иван-царевич голову Василисе на колени и заснул сном богатырским. Тут подкрался Михаил, схватил девицу, связал, чтоб не мешалась, а Константин заколол брата в самое сердце. По утру снялись они с лагеря, труп бросили не оплаканный, не погребённый.

***
9. Только пыль из-под копыт осесть не успела, как из кустов орешника, которого, видимо, в русской земле полным-полно, выскочил Волк, оглядел следы преступления, почесал задней лапой за ухом и сказал:

- Столько сил положил, чтоб этот олух так свои дни окончил! Не бывать же этому! - и в три прыжка донесся до края мира.

А на краю мира, то всем известно, бьют два ключа - один с живой водой, другой с мёртвой. И единственные сосуды, которые ту воду выдержать могут, сторожит трёхголовая псица размером со льва. Учуяла она Волка, вспрыгнула, шерсть дыбом подняла, подскочила к нему, как лапой по морде даст, потом второй раз, потом левой головой в загривок укусила, а двумя прочими враз пролаяла:

- Ты где шлялси? Ты где носился, пёс безродный? Я все глаза выплакала, тебя поджидая. Дети воют: "Где папка?" И что я им скажу, что он опять сторожевых шавок в саду царя Еремея обхаживал?

Волк дал себя немножко покусать, отскочил в сторону, отряхнулся и крайне нежным голосом начал:
- Дорогая моя, я так по тебе соскучился. По тебе, да по деткам нашим каждую ночь с тоски на луну вою. Но ты же знаешь, у меня серьёзная работа. Вот сейчас по заказу Ивана-царевича прошу тебя выдать по кувшинчику из каждого родника.
- И что, этот заказ такой срочный, что и полчасика не подождёт? - сварливо, но в то же время нежно, проворчала псица, - пойдём, что ли, поздороваемся, как следует.

В общем, через часок - другой Волк стоял над телом Ивана, окропил его мертвой водой - рана и закрылась, окропил живой - грудь богатырская стала вздыматься, глаза раскрылись. Поднялся царевич лучше прежнего, и даже будто в глазах интеллект засветился, и душа запосверкивала (с ней такое случается, пробуждается она у некоторых только в смертный час, когда тело покидать приходится). Вскочил на Волка, даже не спрашиваясь, и в погоню.

Конечно, догнали в полпрыжка, учинили суд скорый, Константин с Михаилом повинились, а Иван, который хоть и поумнел, а доброты не утратил, всех простил. Только взял Василису и спрашивает:

- А велико ли твое наследство?
- Остров Буян, - отвечает, - с городами, деревнями, церквями и флотами, торговым и военным, удобной гаванью и правом установления портовых сборов. А стоит тот остров прямо на пути ганзейских купцов в Индию.
- Так нафига ж нам домой-то возвращаться? - вопросил Иван и отбыл с разлюбезной своей и немалым её состоянием восвояси.

А Константина-царевича опять зависть обуяла на то, какой ладный да умный стал брат. Подошёл он к Михаилу и говорит:
- Давай и мы молодцами заделаемся! Ты, Волк, давай сюда воду, не то! - и Волк воду отдал, только плечами пожал, насколько ему удалось.
- Держи, Марья, воду, лить будешь, а ты, Михайло, тычь в меня мечом, да следи за ней, она баба хитрая.

Не хотел Михаил-царевич, да как-то само ткнулось. Взял он у Марьи Моревны мёртвую воду, рану полил, она и закрылась, потянулся было живой воды взять, смотрит - а флакончик пустой: всё коварная на землю вылила.

Хотел было Михаил-царевич голову с плеч изменщице снести, а та к нему кинулась, грудью пышной прижалась, руками белыми обняла и шепчет жарко на ухо:

- Ну что ты серчаешь, Мишенька,  для тебя ведь старалась. Царём теперь станешь, а я при тебе хоть ключницей буду. Люблю ведь тебя, друг сердешный, вспомни, я тебе завсегда в подвал самые толстые и свежие лепёшки спускала,  - И льнёт к нему всем телом. Тут он и сам вспомнил, что вроде, вправду, его лепёшки побольше, чем у других, были. Ну и растаял.

Вернулись они к царю Патрикею, правду там они ему или неправду сказывали, не знаю, но того колит так припёк, что он от чудесного излечения вмиг просветлел, отрёкся от престола и подался в монастырь. Правда, почему-то буддийский.

А Бурый Волк вернулся в свой языческий лес, обернулся там тем, кем и был на самом деле - скандинавским богом-насмешником Локи, вечно ненасытным пламенем, и помчался куда-то: не то дразнить великого змея, опоясавшего мировой океан, не то с Вакхом на спор вино пить - кто кого перепьёт, не то очередным героям помогать или каверзы строить.

Дотошный читатель, конечно, скажет мне, что настоящий богатырь Иван-царевич, пошёл бы прямо, туда, где "Убиту быть". На что могу ответить только, что тогда сразу и был бы

СКАЗКЕ КОНЕЦ