Серия «Ликвидация»

Из всех полагающихся мне льгот, чем никогда не пользовался, так это правом пройти без очереди.
Даже не представляю, как, например, я попрусь в кабинет в поликлинике мимо бабок с такими же болячками как у меня, а может ещё и похуже?

Сижу как-то в очереди в парикмахерскую. Да и очередью это можно назвать лишь с натяжкой: нас всего то трое - дедок, за ним я, и паренёк, крепенький такой. Заходит очередной клиент, румяный щекастенький дядечка, но кто из нас крайний не интересуется, а проходит прямо к двери в зал, и занимает выжидательную позицию, привалившись к косяку.
Дедуля заволновался: - Куда это ты, родное сердце, лыжи навострил? Уж не удумал ли ты, дорогой товарищ, поперёд общества прошмыгнуть?! И этот колобок: - Да, сейчас пойду я. У меня льготы. - Какие еще такие льготы? Дядя светит нам ксивой Почетный донор. Старый: - О как! А это ты видел? И достает удостоверение ветерана ВОВ.
Почетный: - Ну, хорошо. Значит пройдете вы, а я за вами. Тут уж и мне пришлось лезть за своими корками ликвидатора последствий аварии на Чернобыльской АЭС. - Без проблем. Первым пойдет ветеран, потом вы, потом я.
Паренёк ему: - Я, конечно, никаких льгот не имею, но если ты, шустрик, влезешь впереди меня, то кровь из носа, почетно, сдашь прямо здесь.
Дядя постоял-постоял, обиженно поджав губу, потом видать вспомнил про неотложные дела, и на выход...

Ну и...

И полетели по сёлам делегации от районных властей с уговорами:
- Поедемте, бабушка. Там же санаторий, лечение. Там же вам лучше будет.
-- Ни, дочкА, ни в каком ТАМ мни лучше не буде. Я здесь родилась, здесь войну перемогла, здесь и помирать буду. Не поеду я...
И не помогали ни уговоры, ни угрозы. Беда, накрывшая эти хаты, была страшной, но, отнюдь, не первой. Гражданская, Коллективизация, Голодомор, Отечественная... В испытаниях эти люди приобретали свойство ракитной лозы, что гнется до земли в страшную бурю, гнется - да не ломается.
В конце концов местное руководство махнуло рукой, живите, мол, как хотите. Своя голова на плечах. А мы, со своей стороны, конечно, будем помогать в силу возможностей.

И жили старики. Жили, надеясь не на помощь властей, а скорее по принципу: сам не плошай, да соседу помогай.
Сидим в садике у такого вот, крепкого ещё, смешливого дедка. Разговариваем за жизнь.
- О, хлопцы, - заговорщицки подмигивает нам старый - Таиска чешет, козу свою проведывать. Мотри што щас будет!
Маленькая сухенькая старушка проковыляла к привязанной среди поляны козе, угостила её сухариком, выдернула колышек и перевела рогатую на новое место. Попыталась воткнуть кол руками в твердую землю, но ничего не вышло. В растерянности посмотрела по сторонам. Взяла дровешку из поленницы у соседнего забора. Забила ею кол, и сунув, по забывчивости, полешко в подмышку, двинула до дому.
- Это она за день, раз пять такую спектаклю устраивает - смеётся довольный старик - За лето, глядишь, на зиму дров и натаскает.
- Так помогли бы старухе с дровами.
- Какое там. Предлагали. Не надо, говорит. Оно и понятно, расплатиться - пенсия у неё, смех один. А за так ни в жизнь не согласится. Гордая. Ну, да пусть хоть так. Мне не жалко.
- Правильно - гудит Дед Хмелёв - Простые люди должны друг за дружку держаться. Иначе кранты. Кому мы, там наверху, нужны? Вон, комдив, на что, вроде, отец солдатам, а и то, к приезду московских гостей приказал газоны в части свежей дерниной из леса застелить. Знает же паразит, что она фонит по черному. Да генеральские погоны, видать, дороже.

Да, городок мы отгрохали образцовый. И комдиву было что показать столичным проверяющим. Стройные ряды казарм. Капитальные здания бани, клуба, столовой и штаба, вокруг широкого асфальтированного плаца, в обрамлении изумрудных газонов.
По этому то плацу, и прошли мы, чеканя шаг, перед изумленными гостями из Москвы. Показали себя, так сказать, в полный рост. Потом был митинг с благодарственными речами от местного населения. Награждение особо отличившихся, и т.д. и т.п.
Этот митинг, в ознаменование постройки новой части, был, одновременно, и прощальным. Как-то незаметно истаяло лето. Промелькнули, казавшиеся такими бесконечными, дни. На смену первой волне, там, на Урале, идет набор новой партии. А нам собираться домой...

Последний раз наша колонна тянется по пустынным дорогам зоны. То там, то здесь видны в отдалении, ставшие приметой этих мест, могильники. Они двух видов. Это или огромные горы фонящего грунта, или скопление разнообразной техники: тракторов, кранов, комбайнов, грузовых и легковых автомобилей. Всё это обнесено рядами колючей проволоки. К могильникам второго типа по ночам, как кот на сметану, тянется разномастное ворьё. Они снимают с машин запчасти и переправляют их за границу зоны. А потом вся эта добыча расползается по стране. И не знает мужик где ни будь в Саратове, что купленная по случаю почти новая резина, чуть не светится от радиации.
Милиция и солдаты, конечно, отлавливают, по мере сил, этих джентльменов удачи. Говорят, что за пол года в зоне попались многие воры-рецидивисты, которых безуспешно разыскивали по всему Союзу многие годы. Покинутые дома, где можно без особого риска погреть руки, притягивают их как магнитом
Многих сёл уже нет. Их снесли на наших глазах. Деревни в несколько улиц исчезали с лица земли, буквально, за минуты. Специальный саперный танк, с огромным двускатным ножом впереди, не сбавляя скорости, пролетал сквозь ряды домов, расшвыривая бревна далеко в стороны. Так в боевиках, в сценах о погонях, любят поставить на пути мчащейся машины пустые коробки, эффектно разлетающиеся при столкновении.
Сейчас места этих сел угадываются лишь по садам, что окружали хаты. Хотя, и сады уже не те. Яблони и груши, сбросив листву, сиротливо качают черными ветвями. Да и ни к чему им их былое убранство. Некого им прятать в своей тени.
Мы прощаемся с Беларусью.
Прощаемся - просим прощения.
Прощения за то, что не смогли, как ни старались, вернуть жизнь этих сёл в прежнюю колею.
Мы сделали всё, что было в наших силах.
Не держите на нас зла.
Прощайте.

В морозном утреннике цепенеет по краям дороги притихшее полесье. Черный прогудроненный большак. Черные иглы стеклянной травы. Неподвижные, чернотой опыленные, сосны. Я устал от черного цвета.
Я хочу чтобы Урал встретил нас, как и провожал, белым снегом.

.

Чувствую, поднадоел уже народу со своими воспоминаниями, но прерваться уже трудно, одно цепляется за другое.

- Вы где были?
- В бане.
- В БАНЕ?!!
Нашего комполка нельзя назвать любителем ненормативной лексики, но в интонацию, которой было окрашено это восклицание, вместился мат собранный на Руси еще со времён татаро-монгольского ига.
От разноса нас спасло то, что командиру было не до нашего опоздания:
- Свиридов, тут тебе телеграмма из дому... Неприятная... Ты не волнуйся только, там все живы-здоровы, но... В общем, - вот...
Оказалось, у Сверчка сгорел дом. Хорошо, что это произошло днем, а не ночью. Дома никого не было и, хотя никто не пострадал, всё сгорело до тла.
На другой день мы провожали Женьку Свиридова домой. Собрали всей частью деньги, кто сколько мог. Наскоро попрощались, взяв с него обещание обязательно написать нам, и Радик повёз его в Гомель.
Женька уехал, а мы остались в нетерпении ожидать вестей от него. Но первые новости пришли не в письме. Первой протрубила о семье Свиридовых наша местная городская газета. В очередном её номере сообщалось: что вот, мол, наши ребята там, в далёком Чернобыле, героически трудятся, не жалея сил и здоровья, а местные власти, в свою очередь, не забывают о них. Поддерживают и морально, и материально. И вот уже семья первого ликвидатора въехала в новую квартиру. О пожаре не было ни слова.
Больше всех эта заметка задела почему-то Бородулю. Пьяно тыча в грудь Коммуниста смятой в кулаке газетой, он гугниво вымучивает из него сочувствие:
- Вот, Сверчок! Во, гад! Таракан запечный. Правильно ты его, Саня, тут гонял. Нахапал шмоток по магазинам выше крыши. Мало того, что первым домой свинтил, так ещё и денег ему сколько собрали, квартиру, вон, получил, в газетке про него пропечатали. А теперь, вот увидишь, ему ещё и медаль какую ни будь дадут.
Саня своей лапой брезгливо отодвигает от себя слюнявого Бородулю. В повисшей вдруг в палатке гнетущей тишине выплескивает общее мнение Дед Хмелёв:
- Ты, паскудник, мягкое с тёплым то не путай. Не дай Бог никому по телеграммке такой домой поехать. Да и не за медальки мы здесь пашем. - он берет из общего круга кружку Бородули, и прямо с налитой в ней водкой, выбрасывает за полог нашей палатки - Пошел вон отсюда, чтобы не воняло...
Вскоре пришло письмо от Сверчка. Квартира оказалась не новой - вторичка в доме барачного типа. Так что с заботой автор заметки явно перегнул. По тем, по Советским еще временам, ни одни погорельцы не оставались на улице. И говорить о каком-то особенном отношении к семье Свиридовых не приходится.
А медали... Что ж, были потом и медали, и ордена, и квартиры. Но прав Дед Хмелёв - не за ордена мы лопатились.
За старух и стариков тамошних пластались. Вот тех было жалко. За лето опустели окрестные сёла. Позакрывав дома, разъехался народ кто куда. Кто к родне подался, кто, найдя работу, на новое место жительства. И остались, в основном, одни пенсионеры.Одинокие деды да бабки, которым ехать было не с кем, да и некуда.
А случалось и так. Собирается сын со своей семьей, ходит мрачный по подворью, в хате жена причитает. Оно и понятно, всего то с собой не увезешь. Жалко нажитого. Мать сама и предлагает - Вы уж езжайте, а я здесь останусь, за хозяйством пригляжу..
И поохав, посопротивлявшись, для виду, семья уезжала, оставив мать охранять добро.
Поначалу стариков никто не трогал. Но к середине лета стал постепенно сказываться радиационный фон, начали их косить болезни. Скорая помощь, чуть не ежедневно, увозила кого ни будь в районную больницу. Хроническое заболевание, с которым человек перемогался долгие годы, вдруг обострялось, и оборачивалось неожиданной смертью.

Еще раз остановимся.

Вернёмся на Днепр.

Нипочём всё только Радику. Распластавшись на самом солнцепёке, он, что называется, отрывается по полной.
Ах, белая панама,
Белая панама,
Помнишь, ты её мне
Одевала, мама.
Орет голосом Пугачевой транзистор на его пузе.
- А я быле упрямэ, всыгда быле упрямэ - блажит Радик, лупя босыми пятками по раскаленному песку.
Не смотря на увещевания отцов-командиров, и лекции учёных мужей, наш водила за лето успел загореть до черноты. Решив однажды для себя, что раз эта радиация никак не проявляется внешне, то и бояться её не стоит. Все свободные часы проводит в автопарке, загорая под палящим белорусским солнцем, устроив себе шикарный пляж из матрасов, кинутых в кузов Урала. Он, в наших поездках по деревням, срывает и ест яблоки, груши, черешню. Всё это прямо с веток.
- А шява? Нормальный ширешиня. Швиршёк, на, попробуй!
Лупит даже немытую викторию, сдув с неё, для приличия, песчинки земли.
- Радиация, радиация... Может и нет здесь никакого радиация? Ты вот его шювствуешь? Я не шювствую.

Бедный Радик. Я встречу его через пять лет на митинге, в парке на городской площади. С трибуны будет говорить номенклатурная тётенька о заботе государства о нас, ликвидаторах. Об установленных льготах. И вдруг из толпы раздастся такой знакомый голос:
- А шито мыне делать?! У меня рак кожи. Нашява мыне ваши льготы?!

И не станет сил подойти к нему. Вымолвить слова утешения. Да и нет таких слов.

Нет таких слов, что заставили бы время повернуть вспять.
Вернуть нас в тот солнечный день, где все мы веселы, здоровы, беззаботны. Где переполненный энергией Радик вдруг начнет демонстрировать нам как он умеет делать сальто и ходить на руках, где мы со Славяном затеем побороть, но так и не одолеем увальня Зайцева, а Дед Хмелёв, щурясь от дыма своей "козьей ножки", с улыбкой будет слушать очередную байку Сверчка.
- Мужики из второго взвода у одной бабки на огороде из погреба флягу самогона дюзнули. Ну, та подхватилась, и бегом к ротному - жаловаться. Летит на всех парах, блажит на всю улицу. Увидала, что капитан с ихним участковым стоит, а остановиться уже не может:
-Украли!!! - орёт - Ох, украли!
Ротный аж красными пятнами пошел: - Что украли?
- Украли. Ваши украли...
- Да, что украли то?
- Почитай, на сто рублёв украли...
Ну, капитан уже успел сообразить ЧТО могли украсть его алояры, и что бабка ни в жизнь не признается при милиционере, что у неё был самогон:
- Так что же, бабушка, у вас, всё таки, украли?
Бабка постояла-постояла, помялась-помялась, махнула рукой:
- Да, ничего не украли. - И до дому.
Но ротному, всё же, кто-то стуканул про флягу. Он перед выездом шмон и устроил. Ведь фляга не бутылка, её в карман не спрячешь. Всё обыскал - нет фляги. Он даже подумал, а не затарили ли её в бочке АРСа? Приказал принести ему другую флягу, сам лично лазал, проверял, не войдет ли она в люк?
- Ну?
- Баранки гну. Слава Богу, что не пролезла. А то, пришлось бы со всех бочек воду стравливать, иначе не проверишь.
- Так где, флягу то, спрятали?
- Где, где... В бочке и спрятали.
- Так ты ж говоришь, в люк не пролезла, фляга то...
- Тыж... Пыж... Говоришь... В том и фокус - Сверчок тянет театральную паузу - Лючок то на болтах. Они не поленились, свинтили его - там дыра пошире, а потом на место поставили.
И снова мы купались до одурения. Напрочь забыв: кто мы и где мы. Что где-то есть часть, и пилить до неё около ста километров. Лишь когда солнечный диск коснулся горизонта, а от воды потянуло вечерней прохладой, стали поспешно собираться.
Но, оказалось, что этот длиннющий день ещё и не думал кончаться. Радик вдруг решил, что машину необходимо помыть. И не нашел ничего лучше, как загнать для этой цели Урал в реку. Под ногой дно, укатанное течением, словно асфальтовым катком, казалось тверже дорожного покрытия. Потому мы с таким удивлением обернулись на заполошный крик Деда Хмелёва:
- Назад, балбес. Выгоняй машину!
Но было поздно. Урал уже основательно сидел в песке всеми тремя мостами.
Потом был пеший поход до ближайшей деревни, уговоры бульдозериста помочь нам в нашей беде, поиски оставленной нами машины в наступивших враз сумерках. В довершении всех бед, мы умудрились заблудиться в кромешной тьме при возвращении в часть, и предстали пред ясны очи комполка лишь в третьем часу ночи.

Антракт.

На чем остановились?

Да... Строительство нового городка.
В один из дней стремительный темп работ вдруг дал сбой. У экскаватора, копавшего траншеи, полетела "наводка". Наводка - это такая штуковина, которая направляет трос на колесо в лапе экскаватора. Деталь немудреная, но, тем не менее, для работы необходимая.
В эту то минуту непредвиденного затишья и принесла нелёгкая на строительную площадку нашего замполита.
А был он, надо сказать, эдаким типичным экземпляром партийного чиновника. Человеком от военного дела далеким. И потому атмосфера солдатской жизни действовала на него угнетающе. Поначалу он очень терялся. Не знал куда себя деть, куда приткнуть. Но постепенно освоился, пообвыкся. И, наконец, нашел занятие отвечающее его духовным потребностям, а именно - брал полковой УАЗик, и мотался весь день "по объектам", то бишь, по магазинам окрестных селений.
И всё бы ничего, но иногда полковник вспоминал, что он, как ни крути, все же, замполит части. И в такую минуту у него возникало навязчивое желание научить кого-то "любить свободу".
Тогда по части, то тут, то там, разливался его визгливый голосок, отчитывающий очередного бедолагу, попавшегося ему под руку.
За это повизгивание, одутловатое, с двойным подбородком лицо, и рыхлую фигуру, имел наш замполит обидную кличку "Баба Толя"
Увидев непорядок, пробегающий мимо стройплощадки полкан, начинает вкручивать нам в уши своё:
- Почему сидим? Что за перекур с дремотцой?!
Постоянно заряженный на хохму Женька, тут же отфутболивает его к экскаваторщику:
- Мы то при чём? Вон - работать не хочет. На водку требует. А то, говорит, стимула пахать нету.
- Отставить хохотаться! - взвизгнул Баба Толя. Понятно, что он принял заявление Сверчка за шутку, но всё же засеменил в направлении стоящего поодаль экскаватора.
И тут Баба Толя совершил тактическую ошибку. В запале он подлетел прямо вплотную к машине. Остановись полковник метрах в трёх, глядишь, события повернулись как-то иначе. Но тут получилось так, что пуговка носа замполита оказалась в неприятном соседстве с грязным носком кирзача экскаваторщика, выставившего одну ногу из кабины.
- В чём дело? Почему стоим?
Здоровенный детина, развалившись в кресле, молча взирал с высоты своего положения на полковника. Нет, конечно, он и в мыслях не держал оскорбить Бабу Толю. Но огромный, под стать своей машине, мужик, имел и огромную башку, в которой ворочались огромные жернова тугих мыслей. И, чтобы сформулировать ответ, потребовался больший, чем обычно, отрезок времени.
Просто мужику нужно было подумать.
Так это выглядело сверху.
Совсем иначе ситуация нарисовалась в глазах Бабы Толи. Над губой полковника мгновенно выступили бисеринки пота, маленькие очечки произвольно заскользили по широкому лицу. От волнения обычное его повизгивание перешло в сдавленный сип:
- Сто?! Сто?! Отвесять, мерзавец!
От такого неожиданного наскока экскаваторщик, наконец, вышел из ступора, и брякнул:
- Наводку дашь - буду работать.
Что тут случилось с Бабой Толей, он не поверил своим ушам. Пухленькие ручки сжались в маленькие кулачки. Полковник сделал телодвижение, по всей видимости, долженствующее означать - "Я вот сейчас залезу, и распатроню тебя, паразита эдакого!" Он даже приподнял свою толстенькую ляжку, но нисколько не напугал этим меланхоличного машиниста. Тот, к этому времени, уже успел потерять всякий интерес к происходящему.
Беспомощно озираясь, замполит, наконец, нашел на ком сорвать свою злость. К стройплощадке бодро трусил наш ротный.
- Капитан! Ко мне! Ты хоть в курсе, что у тебя здесь происходит?!
Еще издалека ротный начинает радостно рапортовать:
- Нашли. Нашли мы ему "наводку". Сейчас будет работать.
Как Бабу Толю не хватил удар, просто не знаю...

Даже ремонт квартиры приносит с собой массу неудобств. Что уж говорить о таком масштабном предприятии, как преобразование части. Не обошлось и тут без накладок. Строительство новой бани несколько подзатянулось, а баня-времянка была уже снесена. И мы пару недель ездили баниться в соседний городок Хойники.
Вот тут-то, в один из выходных, когда наша машина уже печатала своими протекторами узорчатые дорожки в раскисшем от жары асфальте хойницкого шоссе, Радик и подкинул мне свою идею:
- Сашька! Нафик нам этот баня?! Едем на Днепр, купаться!
- Очумел, что ли?! В нем же вода зараженная. Светиться хочешь?
- Да мы в шистый зона поедем. Вверх по реке - писят километра, сто километра. Сколько надо - столько поедем.
В духоте кабины это предложение кажется мне настолько заманчивым, что я в душе тут же соглашаюсь, хотя в слух тяну с сомнением:
- Ну, не знаю. Ладно, давай с ребятами поговорим.
- А шито с ними поговорим? Не нада с ними поговорим. Они сами меня к тебе послал.
Во как! Ловко! Они, оказывается, и без меня уже всё решили.
Так мы, вместо бани, оказываемся на песчаном пляже Днепра.
Как же здесь красиво... Синяя гладь реки, с едва видимым противоположным берегом, вылизанный ветрами, без намека на какой либо след, золотистый песок пляжа, сочная зелень прибрежной растительности - всё это, умноженное на абсолютную безлюдность, мгновенно превращает нас в Робинзонов.
За внешней неподвижностью реки скрыта удивительная мощь. Зайдя по грудь в воду, приходится наваливаться на течение, иначе тебя просто опрокинет. Плывя изо всех сил вверх по реке, в лучшем случае остаешься на месте, а стоит расслабиться, и тебя сносит далеко вниз. Назад к машине мы возвращаемся по бесконечной полосе пляжа. Наше купание превращается в непрерывное кружение: по воде - вниз, по пляжу - вверх. В глазах начинает рябить от солнечных бликов. В изнеможении валимся в тени нашего "Урала". Мы стараемся подолгу не находиться под прямыми лучами солнца. Ведь это тоже облучение, а лишняя доза нам, вроде как, ни к чему.

Небольшая пауза.

Про "водозабор"

"Водозабор" - это насосная станция, с артезианской скважиной и водонапорной башней. Насосы постоянно качают воду в огромную емкость. И от неё уже питаются все близлежащие части, доставляя воду на машинах-водовозах. Станция вполне автономна, и никакого обслуживающего персонала на ней не положено. Иногда приезжает техник-смотритель, в остальное же время на ней ни души.
И вот, какому-то, не в меру бдительному майору, приходит в голову мысль: - А что если на неохраняемую территорию проникнет диверсант? А что если он там взорвет фугас, или того хуже, отравит воду? Вы только представьте себе, чем это может обернуться!
Времена тогда были спокойные, в плане террористических угроз, потому на бред майора вышестоящие чины покрутили пальцем у виска, но мысль то в головах засела.
Ведь случись какая ни будь байда, этот бдительный товарищ непременно высунется со своим:
- А я ведь предупреждал!.- И придется искать крайнего.
Крайним не хотел становиться ни кто.
И посему невинное, одиноко торчащее среди голого поля, в стороне от шоссейных дорог, двухэтажное здание, вдруг превращается в военный объект. Дежурство ведут два человека, длится оно двадцать четыре часа, и заняться на станции абсолютно нечем.
Потому сутки эти считаются чуть ли не наказанием. Я же иду в наряд на "водозабор" с охотой, и неизменно сманиваю с собой Саню Зайцева. С ним интересно. Он такой же любитель чтения, как и я. И держит в своей голове невероятное количество поразительных фактов и удивительных историй.
Помимо того, что Коммунист прекрасный рассказчик, он ещё и заядлый спорщик. Споры наши порой достигают такого накала, что мы выпадаем из действительности. Однажды даже не услышали машины привёзшей нам ужин, и тем напугали её водителя.
- Ну, вы, парни, даёте! Я приехал: сигналю, сигналю - никто не отзывается. Я сунулся - дверь открыта. Я поорал, поорал - вы не отвечаете. Я уж струхнул, хотел за подмогой ехать. Хорошо, сообразил камушком в окошко кинуть.
- Чудик, что не зашел то? Поорал он...
- Ага, зайди... А может вы там уже убитые лежите, может там диверсанты за дверью...
Сгрузив бачки с ужином, и бросив на последок - Охранники хреновы - водила уезжает, а Саня, как ни в чем ни бывало, продолжает развивать свою мысль.
- Вот возьмем, к примеру, наш Чернобыль. Ты видел, что вчера на вертолётной площадке творилось? Да они готовы были от радости из штанов повыпрыгивать. Кому - беда, а кому - мать родна
Под "они" он подразумевает наплыв чинов высшего звена химических войск, что прибыли к нам в часть с проверкой общего положения дел.
Мы как раз заканчивали разгрузку вертолета, когда эта кавалькада.появилась на взлетной площадке, перед тем как покинуть нас. В глазах сразу же зарябило от генеральских погон, генеральских кокард, и не менее генеральских ломпас. Этот золотой блеск тот час превратил серые будни в праздничное торжество. Впечатления добавляли и лица членов комиссии - кумачево возбужденные от гостеприимного застолья, устроенного нашим комдивом.
- Если бы Чернобыля не случилось, нам следовало бы его выдумать - седой генерал, в сопровождении командира части, прохаживается по краю вертолетной площадки.
- Сегодня химические войска выдвинулись на первое место. Никогда ещё мы не были в лучшем положении. Открываются большие возможности. И у тебя, лично у тебя, полковник, появился реальный шанс стать самым молодым генералом в Союзе. В вашей дивизии лучшие показатели: и работа идет хорошо, и дисциплина на уровне.
Поэтому принято решение построить тут образцовый городок химвойск. Будем возить сюда разную писучую братию, и нашу, и забугорную... Со стройматериалами проблем не будет.

Вертолеты улетают, а часть, с этого дня, начинает перевоплощаться буквально на глазах.
Стоит покинуть городок на пол дня, и уже теряешься: а туда ли я вернулся? Вместо забора из ошкуренных сосенок и жерди, изображающей из себя шлагбаум, периметр опоясывает добротная кирпичная стена с железными воротами и новеньким КПП. Все дорожки одеваются в асфальт. Как на дрожжах растут капитальные - штаб, столовая, клуб, санчасть.
Мы перебираемся в новые казармы. И вот пустырь, еще утром бывший палаточным городком, утюжат пара бульдозеров.
Как последний зуб во рту, торчит среди голого поля сейф. Начфин уехал куда-то по своим делам. Содержимое его палатки перетащили в новое помещение, а добровольцев гробиться с этим металлическим мастодонтом как-то не сыскалось. Весь день простоял всеми забытый сейф.
Вечером возвращается начфин. Обескураженно окидывает взглядом голое поле. И вдруг на полусогнутых, запинаясь и падая, бежит через пашню к своему несгораемому шкафу.
Кто же знал, что на перепаханном пустыре бесхозными валялись полмиллиона рублей, огромные деньги по тем временам.
Ведь при наличии такого количества техники, может и нашлись бы горячие головы, чтобы по тихому вывезти сейф куда-то в лес, вскрыть бензорезом, а деньги припрятать в укромном месте до лучших времен.
Эта картина с такой отчетливостью возникает в голове майора, что он уже ни на шаг не отходит от сейфа, пока его не переносят к нему в кабинет.

Так. Конец куплета.

И вновь про магазины...

Коммунист в походах по магазинам как пришитый следует за вороватым Сверчком. Дело в том, что у того по прибытии в часть оказывается товара больше чем у всего нашего расчета.
- Ну, скажи, скажи - кипятится Саня Зайцев - где ты это все взял?!
- Купил - Сверчок невозмутим.
- Да на какие деньги?!
- Ты чё, Коммунист, - прет как на прилавок Сверчок - ты чё людЯм кишки на нервы наматываешь?! Мне может из дома прислали?
Проверить сие утверждение трудно. Хотя верится в это слабо, так как дома у Женьки трое сорванцов и, он сам рассказывал, с деньгами всегда напряженка.
А посему Сверчок попадает под плотную опеку Коммуниста.
Доверчивость местного населения превосходит всякие границы. На улице у магазинов стоят бесхозные велосипеды, просто прислоненные к забору. Продавец спокойно уходит из торгового зала со словами: - Вы пока выбирайте. Я на минутку в подсобку, сейчас подойду.
- Сверчок, зараза, где мужской одеколон? - сквозь стиснутые зубы цедит Саня - Вот сейчас только здесь стоял!
- А я брал?! Ты видел?! На - обыщи! - шипит, готовый взорваться от возмущения, Сверчок.
Коммунист неумолим, и при выходе из магазина устраивает настоящий шмон. Одеколона нет. Саня бормочет слова извинения. На него больно смотреть.
Прибегает Радик.
- Там, нивермаг крассовка привезли. Адыдас.
Кроссовки нужны всем. Рвем к универмагу. Но тут выясняется, что разгрузка товара только началась. А из огромной фуры выгружают ещё и калоши, в обиходе называемые татарскими. Пока примут товар, торговать начнут не раньше обеда. Мы стоять и ждать не можем. Нужно закончить работу.
Возвращаемся через два часа, и тут наши надежды на чудо кроссовки лопаются как мыльный пузырь. Перед дверями магазина огромная толпа тетенек и дяденек из местных. Что нам достанется хоть одна пара - даже мечтать не приходится.
Понуро топчемся в сторонке. Чего ждём? Наверное чуда... И чудо происходит. Обувь, буквально, сметается с полок. Но берут не кроссовки, на ура идут калоши.
Калоши настоящие:
Красивые, блестящие.
Ходи куда захочешь,
И ноги не промочишь!
Верх инженерной мысли и спортивного дизайна, великолепные кроссовки, сиротливо лежат на полках, ожидая нас.
Счастливые возвращаемся в часть. Что ж, как говорится: каждому своё. Кесарю - кесарево, а белорусу - татарские калоши.
Сверчок вынимает из коробок и любовно раскладывает на одеяле приобретённые шмотки.
- Да вот же он, этот одеколон. Что я говорил!
- Стукнись, Коммунист. Это я потом сбегал и купил.
- Я щас тебя стукну, таракан паршивый.
- Ну, ты неисправим. - в голосе Сверчка грусть и сожаление. Но он все же опасливо прячется за наши спины.

Подъём! Подъём! - дневальный длинной палкой с размаху лупит по брезентовому верху палаток. Сегодня побудка особенно эффективна. Всю ночь сеял мелкий противный дождь, всю ночь вбирали в себя парусиновые потолки его сырость. При каждом ударе на спящих обрушивается бодрящий холодный душ. И очередная палатка взрывается матом и проклятиями на голову дневального. Тот же, невозмутимо продолжает своё движение.
С отвращением откидываю волглый полог. Хорошо нашим алоярам: можно для сна урвать еще часик оставшийся до завтрака - время отведенное на зарядку и умывание. Мне же, тащиться к штабу, получать распределение на работы.
Три горестных вздоха... Один решительный выдох, и прыг-скок, прыг-скок. Прыг через лужу, скок через другую, хлюп в третью. Дорожка ведущая к штабу вся покрыта лужами... Нет, не так. Дорожка ведущая к штабу вся покрыта островками в одной нескончаемой луже. Казалось бы, здешняя песчаная почва должна как губка впитывать дождевую воду. Так нет. Стоит шеркнуть ногой, и под лужей обнаруживается сухая полоска песка. Намокает только верхний тонкий слой. Таким свойством муки пользовались сельчане во времена продразверсток. Как только отряд красноармейцев входил в село, мешки с мукой тут же летели в колодец. Ну, какому здравомыслящему, особенно городскому, человеку придет в голову искать хлеб в колодце. И мука в мешках, покрывшись тонкой пленкой теста, спокойно пережидала обыск.
Возвращаясь к палатке, с удивлением вижу одинокую фигуру Деда Хмелёва. Нахохлившись, он сидит на сырой скамейке курилки, попыхивая своей самокруткой.
- Ты чего это, Иван, здесь? Из палатки, что ли, выгнали?
- Да ну, Сань, сам ушел. Не могу я этих паскудников больше слушать. Только проснутся, и давай друг дружку чихвостить: и в хвост и в гриву, и в Бога и в душу. Такие коленца заворачивают, у меня, у старика, уши пухнут. Ты же знаешь, сидел я. Так мы и то там так не выражались. Мы как проснемся, друг дружке доброго утра говорили, а эти... Дед Хмелёв безнадёжно машет рукой.
С ним трудно не согласиться. Сочный, с переливами, мат, напрочь вытеснил нормальную речь из наших палаток. Я не сноб и не ханжа, и воспитывался не в пансионе для благородных девиц. Но и мной иногда овладевает желание забиться куда-то подальше с книгой, или пообщаться с кем-то на нормальном языке.
Выход неожиданно находится в дежурствах на "Водозаборе".

Но, про "Водозабор" в другой раз.