Серия «Допогуэра»

Девушка, поди, думала, что проявленный к ней интерес носит профессиональный характер, мол, та женщина — хореограф какой или балерина, почивающая на лаврах, и надо бы свести с ней дружбу. Но стоило особе оставить балкон, как домыслы о лежащей артистке, что могла бы походатайствовать перед кем-то там в балетных верхах, торопливо улетучились из ее бестолковой головки. Молодая особа была легкомысленна. А Бабетта сразу потребовала передвинуть кровать так, чтобы из того «неотразимо скверного» домишки ее не обозревали.

Вскорости она задремала и увидела в полуденном сне карлицу. Ночью же ей не спалось и ливень немилосердно омывал затуманенные улицы, нарушая и ее покой, и покой ее темницы. Ливень хлестал в открытое окно, привнося обледенелый ветер, но ей недоставало сил позвать кого-то прикрыть ставни, хотя все всё понимали. Той ночью Бабетта остро прочувствовала жизнь.

А сегодня, по прошествии семи дней с момента движения кровати, в день раздора между Массимо и его друзьями, Бабетта, эта узница телесного лабиринта, беспричинно ощущала покой. Был полдень. Подрагивая, солнечные зайчики прыгали по стенам. Воздух комнаты был насыщен терпким духом вязового дерева. С улицы доносились свист и щебет, детский смех и зрелое гоготанье. А согретый ветерок водил по ее волосам и обвеивал ее лицо и руку с такой мягкостью, нежностью, что она томно ушла в глубины сладостной дремы. И стала она маленькой пухленькой девочкой, которая собирает цветы на зеленой полянке в первозданном лесу. А волосы ее украшены венком из амариллиса. Погожий день, солнце в зените, свежий ветер раскачивает кроны лавра. На дальних же полях, где высажены дынные да грушевые деревца, соловьи трезвонят трели о зеленых чащах… Какой-то шум за дверью.

Медленно, с ненавистью, величественно Бабетта раскрывает веки. Проснулась. Кто, кто посмел изгнать ее из рая? Гневаясь, но сдерживаясь, она ехидненько осведомляется:

— Чья это толстая задница там ползает?

Заскрипели половицы. Заскрипели ржавые петли, будто бы кто-то потянул дверь на себя. И стало тихо. Бабетта вслушалась — у порога тишина тишиной. Она всмотрелась — никого в проеме. Что за шутки? Но Акилле, в стельку пьяный, лежит за стеной, а Массимо является только по требованию, из чего следует, что это сквозняк играет дверью. Вроде отлегло, но раззадоренно-куражный гнев требовал высвобождения. Нацелив взгляд на дверной откос, она отпустила облегчающую душу отповедь:

— Так, так, так! Какой это скот шаркает там без всякой надобности? Позорище чертово, не знаю, что за гаденыш, но можешь не подстерегать меня, черта с два я выйду! Ха-ха-ха!! А если это ты, муженек, то давай с наскока! Ублажишь любимое бревнышко?

И ничего не поменялось: за окном пела полновесная жизнь, а за дверьми будто молчал покойник.

Она сыта по горло.

«Услышать бы мертвыми ушами: „Теперь унесите ее“», — подумала она и непроизвольно обмочилась. И по обыкновению ее заполнило чувство безбрежной безысходности и безбрежной брезгливости к своему исхудалому, смердящему телу. Лицо ее скривилось. А продушенные потом подушки затеснили голову, шерстяные подушки с щекочущими жесткими волосками, со всегда заветренной душой те подушки, с душком тления подушки те. Она ощутила, как ее существо вселилось в промоченный матрас и что в душе ее словно бы откармливался детеныш пошлой кошки, невыносимо тяжелый детеныш, соскребающий, исцарапывающий отрастающими когтями всю заложенную в нее любовь.

— Массимо! Сын! Я обмочилась!

«Опостылело», — подумала она и вместе с тем добавила вслух:

— И прихвати тазик, я снова опорожнюсь овощами!

Но порог комнаты никто не переступил. Акилле только и всхрапнул за стенкой. Вероятно, Массимо еще на улице. Бабетта было вспыхнула негодованием, но чудесным образом остыла, увидев, как через окно на крылышках теплого дуновения в темницу впорхнул кленовый лист. Подобно любопытному ангелочку, он парил над ее изголовьем так учтиво и так миленько, что ее сердце воспело радостью. Подумать только, казалось бы, вы представьте себе, ну как такое вообще возможно: всего лишь листочек, а как он рассеивает тьму, как он одаривает умилительной благодатью — ну разве не чудо? И весточка из благоуханного сада легла в ее здоровую руку. Эх, если бы она могла танцевать. А вот девочка во сне может танцевать. Ну так скорее туда, кленовый лист — билет в райские чащобы. Объятая потоком неги, Бабетта уснула сладко с невинно-детской улыбкой на нервных губах.

Здесь весна перекликается с летом. Здесь свежо. Здесь, виляя хвостиком, пребывая в гармонии и маленьком счастьице, прыгает и весело гавкает беленький пушистый песик — собачка из ее детства. Здесь бабочки садятся на руку. А в солнечных лучах поют, любопытно шевеля усиками, жучки да букашки. Кокетливой рябью веселятся здесь озера, щекоча упитанных селезней, утят, уточек. И жабки, поквакивая, скачут по озерной кромке. Маленькая Бабетта нарвала цветов, покружила на одной ножке, вскинула всю охапку к небу и давай прыгать. Прыгает вместе с песиком и тянет ручки к тучкам, рассыпанным по небу мраморной крошкой. Заливается смехом, даже хрюкнула, смеясь, прикрыла ладошкой носик, осмотрелась, хи-хи, сжала кулачки и опять хохочет. А затем плюхается на качели, что отдыхают в тени замшелого моста, и качается, качается, смеется, надрывая животик. А над головой ее порхает шмеленок, и ольховый пух всюду летает и кружит весенними снежинками…

Долго вышагивал перед дверью, ведущей в урочище абсолютно зрелого безразличия, в бездну исчерпывающей непригодности, в края нарушенного пищеварения, в края презрения, сожаления, непонимания, сумасшествия. Там, за дверью, сгущался мрак в сердце. Скованная, облаченная в роптание, в сумерках хныкающая, подосланная черным зноем, влачит она, едва шевелясь, вытесанное войной существование. Пилот, что сбросил бомбу и обрек ее, был человек кроткий? Смакуя пирожное или осушая стакан, при этом не забывая поглядывать на женушкины ягодицы, думает ли тот пилот о тех, для кого являлся серафимом? Что уготовано ему в посмертии?

…И замечает маленькая Бабетта у пруда, в колышущейся мягонькой траве бочкообразную корзину с круглой тяжеловесной, как мельничный жернов, пластиной, пронизанной винтовым механизмом. Такую штуку она видела давным-давно в плодоносящих виноградниках — винный пресс. Корзина сочится густой темно-синей выжимкой, стекающей ленивым вареньем по стенкам. Веет от корзины вкусно, сладко-кислым душком забродившей ягоды. И всюду: в прессе, возле пресса, на поршне, под поршнем, на рукояти — увиваясь вокруг резьбы, громоздясь на мягонькой траве, лежат, цепляются, толкаются, теснятся, сжимаются, лопаются, возвышаются, на ветру качаются виноградные лозы, виноградные кисти, гроздья. Ягоды позеленелые, фиолетовые убегают и катятся-закатываются в кусты луговой герани. На окаймляющих корзину обручах блинтовым тиснением выдавлено: «Испей». О, как же прекрасна серенада юного виноградного жмыха!..

В ее комнату через провонявшее белье, накиданное на полу, неотвратимо пробирается сквознячок. Он крадучись ползет, точно хочет быть незамеченным. Сокрыт сквознячок от глаз, прозрачен. Струится он по половицам, по покрывалу, сближается с Бабеттой, будто бы к себе привлекает. Прикасается ветерком к тесным подушкам, продушенным потом. Тем, что шерстяные, с жесткими волосками, с душком. В этих подушках тяжело дышать, они туго набиты чем-то съедающим воздух и стискивают, сжимают ее голову, словно она попала между нутром тумбы и выдвижным ящиком.

…Заглядывает малютка Бабетта в корзину, ручкой тянется к виноградному соку, но только шлепает по глади и не может набрать в ладонь напиток. Опечалилась. Но, как всякий упрямый ребенок, не сдалась, по виноградным лозам взобралась и таки исхитрилась (попутно прихватив пару виноградин) сигануть в сочные воды.

О чем ты думаешь, Бабетта?

— Я как заблудшая овца, что плутала впотьмах, а ныне вернулась домой.

Что видишь ты теперь?

— Вход в пещеру, увитую зеленью. Она вызывает во мне воспоминания.

О чем ты вспомнила?

— О нашей Первоматери, что пробегает вскользь по нечитанным страницам книги. Ту книгу перелистывает ветер. Мои страницы отшумели.

Войдешь ли ты в пещеру?

— В ней сокрыта любовь.

Бабетта открыла глаза в знакомой комнате с тяжелым потолком. Вдали слышались колокола и месса, и на душе было легко, словно бы она сбросила доспехи. Она привстала на кровати, вдохнула полной грудью, засмеялась. А потом увидела свою маленькую собачку, с которой так любила играть в детстве. Собачка протопала к ней, цокая коготками, и сунула мордочку в руку. Почесав ей за ушком и погладив, Бабетта обратилась к небу, и душа ее выпорхнула в окно, которое виделось ей при жизни проломом в стене. Пролитые слезы остались на простынях, а небо заплачет лишь завтра… Все проходит рано или поздно. Все проходит…

Явились разбираться подражатели великих сыщиков в сопровождении стажеров, скрупулезных врачей, все при полном параде — полчища препротивных зануд. А вот поладить меж собой не могут: придерживаются версий, в рассуждения пускаются со словечками «соучастие», «беспочвенные выводы», «Очернить хотите?», «Так своей или не своей, синьоры? Торчать тут до скончания века?». И все это столпотворение кричит, возится, подвывает, измышляет, а у Акилле и без того голова раскалывается — в общем, складывается все прескверно. Акилле держится в унынии, щеки его отвисли, под глазами набухли финики, и так у него внутри все склизко и заледенело, что тянет его к теплой бутылочке, но он пока во власти следствия. А за окном уже огни гаснут, а один ушастый (очень уж ушастый) приверженец дурной версии только входит в раж, а Акилле пробирает дрожь, выворачивается у него нутро, суставы крутит. Похмелье ведет себя будто сапожник-горемыка, напяливший ему левый башмак на правую ногу. Улизнуть бы. Где Массимо? Сын, кто-то произносит твое имя, тебя загваздали вопросами, сын? Что они мелят?

Массимо осматривает руки — его сыпь прошла. После смерти Бабетты прошла его сыпь. Облегчение, опустить бы руки в снег и зачерпнуть весенних ягод.

Кутерьму посещает главный. Главный знаком с Акилле по славным денькам борьбы. Главный главенствует до такой степени, что перипетии обретают упорядоченную форму. И из главного он перевоплощается в важного. Важный обращается к ушастому (неприлично ушастому) приверженцу дурной версии, во взгляде важного восходит важный вопрос: «Причина смерти?» Ушастый (поразительно лопоухий) в здешних краях новичок, что обязывает его почитать вышестоящего, ему не навязывают, но надо почитать вышестоящего, и он громким криком предполагает: «Причины естественные». Безмерные уши со страхом дрожат. Важный в восторге, до препротивных зануд доходит — «отчаливаем».

Мертвую Бабетту вынесли. Главный-важный, что помнил Акилле по старым денькам, пособолезновал, пожал руку и ему, и Массимо, и этому, с оттопыренными ушами. И, повинуясь своей нарочито-горделивой натуре, величественно вытолкнул в дверь препротивных зануд, точно Христос, изгоняющий торгашей из храма.

— Что мы будем делать, отец?

— Ты хотел изучать изящные искусства, сын?

— Да.

— Позволь мне вновь стать твоим родителем. И мы не будем впустую тратить жизнь.

— Мы уедем в Рим, отец?

— Мы уедем в Рим.

Бабетту похоронили второпях. Отец и сын второпях покинули Милан и обосновались в Риме. Всё второпях, второпях… И никто второпях не заметил кленовый лист в руке Бабетты, с которым она погрузилась в землю, как в сладкую дрему.

Массимо и Карло больше не увиделись. Кленовый лист вернулся к Началу, и сыпь прошла…

37

На душе было паршиво. За окном кривлялся дождь, и Роберто решил, что этот дождь щедр на ухищрения по части попадания за шиворот и вообще все дожди одинаково валяют дурака. Он склонился над бумагами в задумчивости. Комиссия требовала отчет к завтрашнему дню, но, к своему стыду, Роберто Кавальери по прозвищу Сокрушитель оказался в этих делах полным профаном. Да, он занимал пост и официально руководил устранением завалов и оценкой ущербов, но, по правде сказать, должности он не соответствовал. Он умело пускал пыль в глаза и строил из себя профессионала, почти что новатора, а фактически за всеми принятыми решениями стоял помощник. Роберто лишь ставил подписи, невольно улыбался при согласованиях, ну и, бывало, втолковывал ребятам, которые ленились на работах, прописные истины (и кулаком, и доброй фразой) — тут уж не без этого. Еще не зная, что сказать, он мог пуститься в пространные монологи о смысле бытия и важности общего блага (этому он научился у молодого драматурга, воевавшего в его отряде).

И вышло так, что сегодня, накануне важного мероприятия, он оказался нос к носу с неразрешимой проблемой, у истоков которой стояли его узкий кругозор и разбухшее высокомерие. Пиджак что-то тесноват.

Тук-тук.

Войдите.

А вот и помощник приковылял. Пялится лукаво-взволнованно и видит твое жалкое положение. Будь начеку, Роберто Кавальери, будь начеку.

Помощник был неказист, староват, обрюзгловат, плешив и в толстых очках. Лицо его вроде бы и заурядное, наипростейшее, но какое-то маленькое, словно украденное у доброго лилипута. Роберто видел в нем прислугу низшего ранга, дикобраза, мелкого пошиба инженеришку. Почему же он так не нравился Роберто? А что он делал во время войны, когда Сокрушитель отстаивал страну? Но этот мыльный пузырь был нужен: все расчеты делал он, все доклады писались его жирной рукой. Само собой разумеется, после составления бумаг Роберто перепроверял цифры, досконально штудировал планы, изучал въедливо чертежи и с серьезным видом подписывал — толковый Роберто. Но вот сегодня, накануне важного мероприятия, отчет для комиссии составлен не был. Отчего же?

Роберто посмотрел на пустое место:

— Присаживайтесь. — Имени помощника он не выучил, называл он его то Джованни, то Альбино, то Фаустино. Так как же его зовут?

Поколебавшись, безымянный таки присел.

— Мы принимаем комиссию, — произнес Роберто в ожидании, что тот возложит на себя задачу.

Безымянный же одобрительно кивнул, но промолчал — что-то он затеял.

— Означенная комиссия прибудет завтра. — Начальник прочувствовал, как пиджак стесняет его в плечах, немного сгорбился и заимел пришибленный вид. — Завтра мы окажем им радушный прием.

Глаза Роберто метались в поисках чего-нибудь, что можно взять в руку, дабы выглядеть начальственнее. Он не находил что сказать, он не привык распинаться перед ничтожествами. И вдруг заговорил о дожде и забитых стоках, и оговорился о какой-то ерунде, не имеющей отношения к делу, и оговорка следовала за оговоркой. Он пытался перевести речь на нужные рельсы, но помощник молчал упорно, делая вид равнодушный, словно слушал жалобы Роберта на женушку. А ведь этот дикобраз не так давно сам завоевывал расположение Роберто, надоедал и подлизывался, набивался в ближайший круг, добровольно (абсолютно добровольно) взваливал на себя всю серьезную работу. Он раболепствовал, никогда не отказывал. Каков подхалим! Как же незаметно он поставил Сокрушителя в зависимость от своей персоны. Как же его имя?

Подтолкнуть помощника не получалось. Что поделаешь, будь они в отряде — Роберто просто врезал бы ему хорошенько и было бы все чин чинарем, но тут-то подход другой нужен. Не сдержав гнева, Кавальери гаркнул:

— Комиссия ждет отчет.

Инженеришко нагловато сощурился, словно что-то взвешивал, обвел загадочным взглядом дилетанта за столом да вполголоса произнес:

— Заверяю, синьор Кавальери, для специалиста не составит труда подготовить блестящий отчет. Этого мнения придерживаюсь не только я, но и все управление, а говорю я это вовсе не по соображениям для себя корыстным, а потому, что под всеми документами стоит ваша подпись и вы числитесь исполнителем.

С досады Роберто парировал:

— Вы меня переоцениваете.

— Уж в чем в чем, синьор Кавальери, а в таких вещах можете не скромничать. — И с этими словами безымянный зашевелился и приподнялся из-за стола.

Как бы не ударить лицом в грязь? Но Роберто точно онемел, угнетенно смотрит он вслед уходящему «как его там». Не горячись, но он горячится:

— Вы что воображаете?

— Простите?

— Отважились мне хамить!! — дыбит шерсть Роберто.

Но безымянный знает себе цену:

— Вы хотите признать собственную несостоятельность?

Роберто тушуется и рассеянно говорит:

— Я ваш начальник.

Инженеришко наступает:

— Вы в затруднении по одной простой причине — вы не на своем месте.

Все это зашло слишком далеко. И пиджак вот-вот затрещит по швам. Роберто хочет кричать во все горло, хочет с маху снести голову этому «никто», но чувствует странное опустошение внутри, точно имеет дело с сакральной правдой.

Инженеришко дожимает:

— В этих бумагах вы видите лишь загогулины, белиберду. Вы никогда не учились инженерному делу. Вы здесь за военные заслуги. А такие, как я или синьор Фантони, синьор Стефани, обязаны быть у вас в услужении, хотя мы занимались строительством, еще когда вас и в помине не было.

Ну и поменялся же этот инженеришко! Стоило ему раскрыть карты, как он приосанился, взгляд стал ясным, твердым, и уже не мелкая сошка сидит перед Сокрушителем, а Специалист с большой буквы, а Специалисту с большой буквы не пристало говорить намеками, большой Специалист выкладывает все на прямоту:

— Между нами, господин Кавальери, я не испытываю к вам злобы, мы оба живем в такое время… но я все же за социальную справедливость. Я понимаю, что была возможность заполучить это место, а у вас семья, я все прекрасно понимаю.

Кавальери принужденно засмеялся, будто имел дело с глупцом, будто он одурачил этого глупца в наперстки. Роберто старался сохранять лицо, оставаться главным, но чувствовал, как стеснен пиджаком, умят очевидностью, и по существу возразить ему было нечего. Вопреки своим убеждениям Сокрушитель внезапно сказал:

— Может, вы бы хотели приличную прибавку к жалованью? — И Роберто назвал размер приличной прибавки.

Какой пронырливый глупец этот Сокрушитель, думал соблазнить специалиста прибавкой? Он, что же, считает себя герцогом Миланским, что с барского плеча швыряется государственными средствами? Инженер покачал головой и смерил Роберто неподражаемо уничтожающим взглядом.

— Высокочтимый синьор Кавальери, — он это сказал, но как он это сказал: с чувством собственного достоинства, тоном человека, стоящего на ступень выше по социальной лестнице, корифея в своей области, — я благодарю вас за подачку, которую, к слову, вы могли бы подкинуть мне и раньше, но дело не в этом. Мы…

— Мы?

— Да, мы. Мы, члены управления, составили петицию о смещении вас с должности. Синьор Кавальери, вы некомпетентны. Мы любим Милан, мы мечтаем возродить его, у нас имеются идеи по реконструкции, а мы всё ходим кругами вокруг завалов, всё не можем грамотно расчистить улицы. Почему? Потому что мне приходится тратить все время на расчеты, которые должны делать вы или ваши заместители. Но по большей части все новоприбывшие — такие же герои войны, синьор Кавальери. В петиции еще с десяток фамилий кандидатов на смещение.

Тенденция, подумал Роберто, тенденция сейчас такая — выдворять героев с высоких постов. Такие, как он, позанимали должности в зените славы, тогда люди были опьянены победой и считали партизан универсальными специалистами во всем. И да, он урвал, выбил это теплое местечко, а теперь пожинает плоды. А как иначе? Семью надо кормить, и любой бы на его месте, если бы выпала возможность… Но говорить с ним в таком тоне! Не на того ты напал, человечек без имени.

— Сделайте одолжение, синьор… э…

— Синьор?

Роберто снялся с места, и до него мало-помалу дошло, что ранее он был излишне самодоволен, напыщен и несправедлив с подчиненными. И сейчас он никак не мог припомнить ни имени этого человека, ни других имен.

Инженер посмотрел на Роберто, как на угловой штамп формальной бумаги, и сказал укорительно-насмешливо:

— Вам не стыдно, что вы так обходитесь с людьми? Считаете, что все должны вам, но не можете запомнить имен тех, с кем работаете бок о бок. Примите правду, синьор Кавальери, — ваше время ушло, Италии нужны строители-совершители, а не сокрушители.

Роберто потерял дар речи. Когда все это всплывет наружу (а оно всплывет), его размажут, сожрут вместе с потрохами. Он побледнел и только и смог вымолвить:

— Пошел вон.

Ты в полном смысле слова повзрослел, Карло, и рассуждаешь серьезно.

— Я видел смерть поэта, и это было нещадно для меня. Я уличил сплетницу, и этот поступок откликнулся в сердце пониманием сотворенной мною непоправимости, о которой я буду еще долго сожалеть, уж не знаю, прав ли я был. Мой лучший друг отвернулся от меня… И «дети дуче», несчастный Микеле изгнан — виноваты ли они? Но теперь я стараюсь помногу читать, и оттого меняется во мне многое, и меняется скоропалительно. Я узнал, почему восходят семена и что вспять ничего не обратить, но не узнал еще, как умерять противоречия в себе и что же все-таки происходит в нас… Может, это так и останется для меня неузнанным?

Ну, что-то ты расклеился, Карло Кавальери. А скажи-ка, как поживает твой отец?

— В последнее время он омрачен работой. Иногда я слышу его разговоры о необходимости иметь железные нервы, о прениях, о профсоюзах, о «старых дураках-строителях», которые «выкидывают коленца». В общем, отца хотят «подвинуть», но он им «всыплет» и, если надо будет, «упрячет». Злоба могла бы стать его спутником, но он держится, и, как всегда, бодр и весел, и любит маму, хотя и взгляд его все чаще отрешен. Но что, если сравнить его положение с деревом, с которого послевоенная жизнь срубает старые и больные ветви, — процесс этот ранит его, но, быть может, это есть очищение?

Не рановато ли тебе, Карло, настолько уходить в себя?

— Важно быть в ладу с собой, и если, всматриваясь, я сохраняю равновесие в сердце, то о чем же мне беспокоиться?

А снятся ли тебе сны, Карло Кавальери? Раньше тебе снились сны о пахарях и о труде.

— Мне снятся сны, и в последнем я видел людей под крытой колоннадой. Те люди слышали ночной зов и поджидали торговца красными розами.

Но почему же не дает тебе покоя этот цветок, рожденный из дождя на алтаре?

— Мне кажется, я скоро все узнаю.

А Сильвия?

— О, Сильвия, неженка. Она хорошенькая. Она такая же премиленькая, и в ее компании я становлюсь веселым малым и смущаюсь немного, хотя мое смущение — обычная уловка, чтобы нравиться ей еще больше. Вчера она прожужжала мне все уши о подаренной ей умненькой собачонке, которую тоже назвали Душкой, а потом мы долго смеялись потому, что Сильвия где-то услышала, как кто-то предложил девушке «пойти на плясы», то бишь на «танцульки», и эти слова развеселили нас. Мне хорошо с ней, и тяжелые мысли отступают, когда она рядом. С ней все становится по-другому, и она отвечает взаимностью. Можно ли сказать, что я люблю ее?

Ну так за чем же дело стало?

— Всему свое время.

А куда ты собираешься сейчас, Карло Кавальери?

— В лавку. Мама наказала прикупить спичек и соли да вернуть долг, ведь иногда приходится брать в долг: жалованье отца не так уж и велико.

39

Солнце скоро угаснет, подумала Эвелина и, отуманенная, растравленная старым горем, свернулась калачиком на кровати, прижимая секретик к груди, хныча и зарываясь глубоко в запустелую нору, куда не проникнет ни чужая мысль, ни свет, ни понимание. Она была одна. Она предчувствовала, и отослала Карло в лавку, и говорила себе с досадой, что, быть может, предчувствие подводит ее, но предчувствие махало с берега, как старый приятель, — мол, ошибки быть не может. Она уснула.

А Карло брел один в толпе взрослых, спешащих по работе, и думал о том, что и сам он рано повзрослел и не за горами то время, когда он станет таким же взрослым, спешащим по работе. Поднялся ветер. На город легла печать скорого плача. И первые ажурные тучки запятнали солнце, и вот эти вот взрослые, спешащие по работе, оказались словно забрызганы солнечным светом, и это было красиво, но никто не поднял головы и не взглянул на обильно цветущую, дарованную небом роскошь. Эти взрослые застряли в стенных щелях, они видели только надкусанные торты на месте домов, вот только это они и видели.

Магазин был пуст посетителями и беден товарами, и бедные товары с подозрением смотрели на Карло — не стибрил бы чего! «Не слямзил бы кулек крупы», — бросила сковородка. «Это он-то? — лениво зажевали весы. — Он честный, видок жалкий, значит, честный». «Да черт их разберет, — вмешались болтливые дрожжи, — вспомните благовоспитанную кралю, мы и пикнуть не успели, как она хвать жменю гороху и наутек!» «Уж что правда, то правда, черт их всех разберет», — согласились товары.

А бакалейщик торчал за прилавком, напустив на себя важный вид, но при появлении Карло оттаял и лишь улыбнулся грустно. Был он человеком уважаемым, почтенным главой семейства, был он высок, крепок, широк в плечах, и ноги расставлял широко, чтобы занять места побольше на земле. Говорил он всегда громко, утвердительно, обожал хвастаться и выглядеть предпочитал опрятно, но дурные манеры, отсутствие такта и рожа спившейся коровницы (которой стукнуло лет пятьдесят пять) с усиленно вытаращенными глазами выдавали его дикарский дух. И не знал Карло, что бакалейщик прячет под прилавком только что прочитанное письмо от любимой дочери, которая вышла замуж и жила теперь в Риме — городе-рае, куда все так стремятся. А в письме говорилось следующее: «Прошу тебя, не навещай меня. Моя жизнь налаживается здесь, вдали от тебя и матери. Если ты приедешь, то тебе не будет места в нашем доме. Я больше не твоя „Рыбешка“, которую ты позорил всю жизнь и с которой ты сделал то, что сделал. Между нами нет и не было ничего общего. Не твоя, и больше тебе не дочь, Корнелия». И не мог бакалейщик думать ни о чем другом, кроме как о письме, разворошившем в его груди груды камней и переполошившем грубую душу.

Карло отдал долг, расплатился за соль и спички и в соответствии с заведенным порядком приготовился выслушать бахвальство лавочника военными подвигами, попойками в окопах, нескончаемыми приключениями в довоенных борделях. Но сегодня хозяин был тих. Хозяин почему-то представлял дочь на ветвях вишни, и от чувства вины перед нею захотел броситься в море, чтобы утопиться или получить от кого-нибудь по морде, стоя по пояс в пучине, и чтобы кровь из морды закапала на соленую воду. Он молчал и безразлично глядел на горсть чечевицы, напоминавшей ему черепа, наваленные в церковном подвале.

— Вы в порядке, синьор Тито? — поинтересовался Карло.

Но синьор Тито словно язык проглотил. Задетый за живое, он делал вид, что внимательно изучает чечевицу, а пребывал он на самом деле в аду раскаяния. Он сделал глубокий свистящий вдох, поглядел поверх головы Карло, будто за его спиной стоял дьявол, и, печально выдохнув, только и произнес:

— Сегодня мы закрыты.

— Как насчет распродать товары по бросовым ценам? — спросил дьявол от соседнего прилавка.

— Этакий ты выдумщик, — сказал бакалейщик. — Хочешь, чтоб я по миру пошел.

— Дитенок твой подрос и все расскажет, так и знай, — возглаголил дьявол.

— Что же мне делать? — сказал Тито.

— Там за городом болтается петля на вишневом дереве — петля уладит дело, — сказал дьявол.

— Петля уладит дело, — повторил Тито.

Хозяин очнулся, когда мальчик покинул лавку. В лавке пахло древесной смолой и сочной стружкой, и он стоял один за свежевыструганной стойкой, глядя на черепа, слушая немой крик вселенских пустот и испытывая боль, превышающую все известные ему боли…

А Карло побрел от лавки к дому, а навстречу ползли сановитые тучи, огромные, как черные айсберги. Скоро случится дождь, но мальчик все равно свернул с намеченного пути. Казалось, что зовет его алая роза: «Найдешь ли ты меня?» Прижимая к груди бумажный сверток, он проследовал известным маршрутом к мрачному пустырю — месту, где пали «дети дуче». И отсюда прошел теми же тропами, через которые не так давно шел побитым, опираясь на товарищей. И вот он в знакомом переулке, и перед ним та самая резная скамья-алтарь, но была она пуста, отчего мальчик выдохнул с облегчением.

Упали первые капли, и воздух стал темным и спокойным. Карло услышал гулкий выстук по одинокой дороге, словно шел гробовщик меж пустых ящиков. Мальчик затаился за углом, а из темноты соседнего закоулка в маленький дворик вынырнул его отец, Роберто Кавальери, и держал он в руках красную розу. Роберто постучал в дверь, и ему открыли — Мария Барбара, та самая с набережной Навильо-Гранде, та, что торгует побрякушками и выставляет тяжелую грудь напоказ. Карло подсматривает. Роберто протягивает девушке алый бутон, и она целует этот бутон и целует гостя, и после лобызаний Роберто раздраженно бросает: «Времени в обрез». Он входит в дом и закрывает дверь. А через какое-то время над скамейкой открывается окно и изящная дамская ручка бросает цветок на алтарь. «…Я нарву для тебя целое поле колокольчиков с Великой равнины вместе с мотыльками и стрекозами». — «Еще чего!» — «Тогда я осыплю тебя лепестками герани». — «Фи!» — «Но почему, Мария Барбара?» — «У меня аллергия на все цветы», — смеется Мария Барбара… И Роберто вскоре покидает дом. «…Я имею дело только с победителями».

Карло остался один под дождем, и ступор не давал сделать ему и шагу. Он чувствовал, что его отец сжег родину. Его отец не предавал Италию, и боролся со злом до победы, и был таким славным малым, но он предал семью, и это не укладывалось в голове. Мальчик видел себя вероломно обманутым и категорически не принимал и не понимал тот факт, что отец может быть таким притворщиком. Все другие взрослые вокруг могут быть какими угодно, но только не родной отец. А как же все те мудрости, что он говорил? А как же его высокая мораль? Как же эти глубокомысленные поучения? Ханжа, ничтожество, предатель! Моральный долг — сообщить матери, открыть ей глаза, с каким подонком она делит кров. Роберто сжег родину.

От дождя саднило лицо, и пакет со спичками и солью остался где-то в темноте, где льется вода с крыш и никогда не разжигается огонь. А Карло бежал по мокрому асфальту. Как пораженный кинжалом, он поскальзывался, разбивал колени, но крепко прижимал к груди розу, которая кусала его до крови, кусала обнажившейся правдой.

Эвелина как раз успела спрятать секретик и навести на себе порядок, когда в дом ворвался ее сын — промокший, убитый горем и с цветком.

— Что с тобой? — спросила она.

— Отец изменяет тебе. — И он протянул ей розу и заплакал, но принялся смахивать капли с головы, словно слезы были не его, а небесные.

Эту новость она встретила с пренебрежительным выражением, будто бы все это ее не касалось. Отчужденно она открестилась от открывшейся истины и от сына и отошла, но вдруг вернулась и, резко выхватив цветок, тоном укротительницы пантер повелела:

— Иди к себе.

Карло ушел и закрылся в комнате. Эвелина присела перед дверью и стала ждать. Дождь все лил и лил. И с дождя явился Роберто, порадованный Марией Барбарой, но израненный неприятностями на работе — комитеты, профсоюзы и все такое. Он застыл в дверях при виде жены — откопанной статуи с обагренным кровью орудием в когтях.

— Что это? — спросил он.

Их сердца застучали не в такт.

— Мне тяжело, Роберто, я раздавлена. Изо дня в день, изо дня в день мы играем с тобой в семью, играем на публику. — Статуя выпустила розу из рук. Говорила она монотонно, как неживая, потерявшая душу амфора. — Мы так запутались во всем этом, мы фальшивки, слышишь? Мы живем для кого-то, чтобы притворяться кем-то.

Она зарыдала взахлеб, но одновременно сдержанно и беззвучно, подавляя в себе рвущуюся бурю.

Роберто тихо подошел и присел рядом. Он был в намоченном пальто и с мокрой головой. Он заговорил, но смотрел не на жену, а на тыкву, лежащую у плиты, на жену смотреть было тягостно, а с тыквой говорить было легче.

— Наверное, оно и к лучшему, что ты узнала. Знаешь, ты не подпускаешь меня к себе с того дня, как мы вытащили тебя из плена…

— Прости, прости, — задыхалась она. — Я не могу, не могу, я не рассказывала тебе, но они… — Она начала заламывать руки, захлебываясь сильнее и тревожно оглядываясь. — Они… втроем… Но я не находила слов, как тебе сказать. Мне было так стыдно.

— Я знал об этом, ведь позже мы выловили всех. Акилле помог мне разыскать подонков, они поплатились, Эвелина, страшною ценою, но легче от этого не стало, и я, как и ты, не мог об этом говорить. Я видел, как ты высматриваешь их лица в толпе, но я не знал, как сообщить тебе… А после освобождения ты так держалась, с таким уважением к себе, будто и не было ничего, и знаешь, я даже поверил, что ничего и не было.

— Значит, ты знал? — рыдала она.

— Да.

— Ты все знал… и жил со мной…

— Ну, раз уж мы решили начистоту… — И он осторожно всмотрелся в ее залитое краской лицо. — Ты ведь любила его?

Она смялась, словно придавленная тяжким грехом, и отвернулась, пряча взгляд в спутанных волосах.

— Я знал о вашей интрижке с Норманом, — Роберто вновь обратился к тыкве. — У Тайлера был слишком длинный язык…

— Ничего не было, — вымолвила она. — Лишь его признания и попытки.

— Но поставь себя на мое место. Все это видели, а я не мог повлиять, от него зависели поставки, на нем сходилось многое… Все для дела, Эвелина, все для дела. А я был как обгаженный, как рогоносец, но я так любил тебя, Эвелина, а ты любила англичанина, уж не знаю, было у вас или не было, но его запонку с инициалами ты хранишь до сих пор, во-он там, за стенным шкафчиком. Мне кажется, что эта безделушка — твоя настоящая любовь.

— Я убила его, — сказала она.

— Да, — кивнул Роберто. — Ты выдала квартиру под пытками, но мы все закрыли глаза, Эвелина, он был чужак. Мы все сделали вид, что ты вынесла издевательства и отделалась только шрамом.

Она немного разжалась, и повернулась к нему, и прочитала на его лице жалость к ней и к себе, ведь, в сущности, они были жертвами времени. Разбитая, разрезанная на фрагменты наточенным чувством отравленной жизни, она спросила:

— Как же мы будем жить теперь?

Тишина застыла между ними. И алая роза лежала на полу, истекая водой.

Роберто встал со стула и, снимая мокрое пальто и направляясь в прихожую, мимоходом обронил:

— Приготовь-ка сегодня тыкву, давненько я не ел запеченной тыквы.

Она утерла слезы:

— В масле?

— В масле, — раздалось из прихожей.

Вышел сын, и отец подозвал его и сказал ему только три слова:

— Не трепись больше.

И Карло решил, что так будет лучше, пускай, пускай этот душераздирающий вечер закоченеет где-нибудь в памяти, канет в небытие, и чтобы то небытие было раскинуто под другим, нездешним небом, а они будут продолжать жить невозмутимо и, как полноценная семья, будут оберегать друг дружку. Они все заслужили счастья, думал он, и они нуждаются друг в друге, ведь каждому нужен кто-то рядом, кто-то, кто произносит твое имя и чем-то делится, и нужно учиться, учиться выслушивать человека.

Карло отправился на воздух. Было темно, и дождь был холоден. Наверное, в небе висят тяжелые ледники, раз дождь так холоден, подумал мальчик. Он осмотрелся — двор был пуст. Горел один фонарь. Под бледной лампой тосковала заложенная кирпичом арка. Он зашагал под ливнем. Он встал под промозглым светом, осыпаемый тысячами искр, и ощупал кирпич, пористый и осклизлый. Холодная, замаранная бранью стена, что сочилась дождем и бессмыслицей, казалась ночным стражем, за чьей спиной прикорнул покой. И Карло принялся выцарапывать песчинки. Как морской песок, стекали песчинки по пальцам, они пощипывали и были неприятны на ощупь, ведь царапались и кололись, но он выскребал и раскидывал, самозабвенно и старательно. И первый кирпич поддался, сдвинулся, расшевелился, расталкивая боками собратьев, он вывалился на свободу, и дело пошло на лад. И кирпичи валились под ноги с глухим стуком, словно кто-то вдалеке притаптывал землю на холме. Выбрось из головы, думал Карло, выбрось все это из головы. И кладка обвалилась. Открылась пустота, сырая, затхлая, бездонная, как пропасть между близкими. И он укрылся в темноте, присел и, обхватив колени руками, прислонился спиной к чему-то ускользающему, имеющему весенний запах, но жесткому, как шина. Я принимаю, твердо сказал он себе, я принимаю все. И больше он не думал ни о чем, а просто пребывал во мраке, чувствуя слякотное дыхание мира, который все еще прощупывал его.

40

Вдалеке мчались волны, и несли они с того берега волнительный шум. «Там снега», — возглашали волны, а преклонных лет женщина с волнистыми волосами стояла у самой кромки и слушала, слушала, слушала… Было пасмурно, прохладно и хмуро, и белое сонное утро только-только приподнимало голову с подушек. Где-то за туманом пели пикирующие с гор птицы и вскрикивали бодрые смельчаки, что карабкались по скалам к вековым начертаниям. Но сейчас она думала о нем и о том, как сегодня в предрассветный час, прежде чем уйти, он мягко, с нежностью подоткнул ее одеяло, и она проснулась, и, растроганная, в шутку голосом девочки прошептала, мол, «мышатам нельзя ходить на работу, мышата еще маленькие». До вечера он оставил ее одну, а она, не представляя жизни без него, отправилась на берег и все слушала, слушала этот шелест, этот опьяняющий шепот моря. И вот рядом она заметила мужчину почтенного возраста, и было видно по его задумчивому лицу, что занимает его что-то, и стоял он на кривизне кромки и был безразличен к волнам, что пробовали его туфли на вкус. Он посмотрел на нее и печально улыбнулся, и она подошла к нему.

— Мне так знакомо ваше лицо, — сказала старушка.

— Вы часто проводите время на берегу, — сказал старый незнакомец. — Все убегаете и приходите сюда.

— Прихожу сюда?! — засмеялась старушка. — Супруг оставляет меня, и… мне так одиноко без него… а здесь… — Она закружилась, расхохоталась от души и заспешила вдоль берега, прочь от старика. — Здесь, мой дорогой, здесь я прыгаю через скакалку, ха-ха! Я дюна морская, я вверяю себя морю, небу…

А он брел вслед за ней, и говорил что-то вдогонку, и чувствовал усталость. Лишь урывками она слышала его слова, но были они для нее непонятны и бессмысленны, ей хотелось носиться, хлопать в ладоши, порхать птичкой и кричать на весь свет о любви к благоверному. Но вдруг она остановилась и увидела, что идет на нее сердитый морской царь, и зубоскалит царь, бормочет заклятья, грозит нацарапать на ее лице имена детей своих. Она закрыла лицо руками, и в страхе перед неиссякаемым ужасом упала на колени, и заплакала протяжно и громко, точно над мертвым сыном.

Сбежались люди и обступили ее.

— С ней бывает, — задумчиво сказал старик.

— Это второй раз за неделю, синьор Кавальери, — сказали люди. — Она убегает встречать рассвет, думая, что ей двадцать и она только вышла замуж. Сегодня она узнала вас?

— Нет, — говорит старик.

— К сожалению, это необратимо, синьор Кавальери, — сказали люди. — Возраст, наследственность…

Поджав ноги, старушка расположилась на мокром песке. Созерцание волн, умирающих и воскресающих, успокаивало ее, будто бы она ждала подарка с глубины. А море шумело и кидало волны внахлест, и то был истинный голос необъятного. «Бууух-буух-бух», — издавали воды, «Шииих-шиих-ших-ш-ш», — трубила пена. В это утро с невидимого берега на женщину устремляли всепрощающие взгляды. Теперь ей не было страшно.

— Синьора Сильвия, — осторожно сказали люди. — Нам пора, синьора. Нас всех ждут в доме у моря.

— Мой муж там? — спросила она.

— О да, — ответили они. — Мы проводим вас.

Буууух-бууух-шиих-шиииих.

— С ней бывает, — растерянно произнес Карло, и ему стало так горестно на сердце, что он решил покинуть берег.

Мышка-вострушка. С мышкой-вострушкой он прожил жизнь.

Галантный медбрат, выждав время, помог Сильвии подняться и увел ее. Она была безропотна и ступала аккуратно, как по замороженному глянцу озера, и ежилась, ведь утро было промозглым. А Карло остался один на берегу в дребезжащем тумане, наедине с воспоминаниями об их долгой и счастливой жизни. У них есть дочь и сын и внуки, и дали они им все, что могли, все, что было в их силах, и перед ними долг свой они исполнили, и оттого Карло чувствовал себя человеком свободным, завершенным, готовым к тому, что предстоит всем и каждому.

Когда береговая дымка развеялась, старика с заиндевевшими волосами увидели птицы, и между ними завязался спор о том, что у него на душе. Одни птицы считали, что тот старец хочет есть, другие — что он больше ничего не хочет; особо мудрая птица с более темным оперением решила, что этот человек просто жалеет себя, она прокричала это и устремилась в воду лакомиться, и все последовали за ней. Птичий гам иссяк в голосе моря. Буух-бууууух.

Но Карло не жалел себя. Он покидал берег и вспоминал, как месяц тому назад Массимо Филиппи, известный в Италии скульптор, находясь на смертном одре, попросил о встрече. Они не виделись семьдесят лет, и Массимо хотел сказать что-то важное. И Карло, отговариваемый внуками, но все же, минуя расстояния и дожди, превозмогая болезни, мучаясь дорожной бессонницей, терзаясь волнением, от которого в груди пошаливало, прибыл в другой город. В том городе он подошел к больничной стойке и назвал имя, а девушка, одетая в униформу, ответила: «Ваш друг умер». «Но ведь еще вчера…» — «Он умер сорок пять минут назад». Наверно, та девушка была смертью, и, посмотрев на смерть, Карло ушел от нее. Все, что было, стерто временем, подумал он, все безвозвратно, все быльем поросло. Известного скульптора Массимо Филиппи часто критиковали за то, что собственные творения он награждает собственными же лицами. Автопортрет в людях, животных и предметах — такое мог сделать не каждый, и после его смерти все критики превратились в ценителей и «у него не все дома» сменилось на «утер всем нос». Шш-шиии-шииих.

После пляжа Карло зашел в питейную. Решил пропустить рюмочку. И в стакан ему плеснули жидкость с привкусом обугленной резины. Брр-р-р. Но он умел держаться и влил это не поморщившись. Однако все осталось как было. Не сегодня, так завтра, и Сильвия уже почти там, он был в этом уверен. Еще стаканчик! И все же мир сломал меня, подумал Карло, я принимал все как данность и никогда не сопротивлялся ему. Мог бы я быть кем-то еще? До встречи с красной розой я был кем-то еще… Простили ли меня родители? Они жили в иллюзии или свыклись? Отец. Он все-таки врезал Лео Мирино, когда в тысячный раз услыхал историю, что тот поймал бабулю на враках. Хе-хе! О чем только не вспоминают старики. Еще один, пожалуйста!

К нему подсел старик и спросил, не узнает ли он его. И Карло чуть со стула не упал, но он умел держаться и смог удержаться и на стуле. И они обнялись, а после Микеле обратился к бармену: «Приятель, налей нам, сегодня я хотел бы угостить старого друга».

FIN