Даже не глядя на спидометр, было ясно: скорость сильно выше того, что на такой трассе ощущается как нормальная. Но это было еще не самое херовое. Он начал играть в шашки в плотном пятничном потоке. И вот тогда мне стало тяжело дышать. В груди начало давить. Находиться в машине стало физически невыносимо.

Пока он опасного нырял между легковушками, я понимал, что до Воронежа таким методом не доеду: либо сердце не вывезет, либо ноги просто сведет судорогой — так сильно я уже вдавил их в пол от животного страха.

И в этот момент впереди, в левой полосе, резко остановилась фура. Он мгновенно ушел вправо, выскочив перед другим тягачом. Но в тусклом свете своих фар слишком поздно увидел, что и там стояла фура. Мы будто оказались в мышеловке: спереди и сзади — фуры, справа — отбойник, слева — еще одна фура, и мы ровно посередине.

Все тело будто парализовало, а кожу пронзило тысячами иголок. Я машинально схватился за ручку двери — так сильно, что почувствовал, как под ладонью треснул пластик.

И в ту секунду для меня остановилось время.

Я будто провалился в темный вакуум, где не осталось ни дороги, ни машин. Был только я — и что-то, с чем я до этого никогда не сталкивался. Стоило мне только встретиться с этим лицом к лицу, как разум швырнул меня на год назад — в ту же позу, в ту же хватку за ручку двери, на пассажирское сиденье.

В окнах не было красивых дорожных пейзажей. Были только огни. Это было похоже на гиперпространственный скачок в «Тысячелетнем соколе», где в иллюминаторах остаются одни световые полосы. Только это был не космос. Это была машина, которая на полной скорости многократно вращалась по трассе.

Нас подрезал наглый таксист, и мы начали крутиться вокруг своей оси, как конькобежец на льду. Ни страха, ни паники тогда не было. Не получалось думать вообще ни о чем. Я просто сидел, вцепившись в дверь, и ждал удара в другую машину.

Но удар пришелся не в машину — в отбойник. Нас впечатало в него, и я сильно приложился головой о стойку. Через короткое мгновение все остановилось. Первым делом я машинально проверил, на месте ли руки и ноги, есть ли кровь на голове там, где ударился. Убедившись, что жив и в целом цел, я сразу переключился на брата.

Первое, что я увидел, — кровь на его руке от битого стекла. Но в целом было ясно: он жив и ранен не сильно. Он заглушил машину, и мы выбрались наружу. Вылезая на асфальт, я почти сразу рванул к нему, чтобы окончательно убедиться, что с ним всё нормально.

— Жив-здоров, орёл, — ответил он на мой испуганный взгляд.

Только после этого я попытался оценить, что осталось от машины. Невооруженным глазом было видно: тачка в утиль. Врезавшись в отбойник, мы снесли метров пятнадцать-двадцать забора. Окна были разбиты, колеса вырвало, геометрия кузова пошла по пизде.

Что было дальше, уже не так важно. Важно другое: тогда я обрадовался, что на траектории нашего скольжения не оказалось других машин. Что с нами всё в порядке. Что мое тело почти не пострадало.

Но я ошибался.

Сам того не понимая, я увез из той аварии кое-что куда более опасное, чем ушибы и кровь.

И когда в том темном вакууме я снова столкнулся с этим лицом к лицу, я понял: это и был мой глубинный страх. Просто увидеть его я смог только сейчас — оказавшись в почти такой же ситуации.

Когда сознание вернулось в тело, которое со звериной силой вжималось в сиденье, мы уже ехали дальше. Каким-то чудом водитель успел оттормозиться и выскочить в небольшой прогал из той ловушки, в которую сам же нас и загнал.

Через пару минут, немного отдышавшись, я настойчиво попросил его сбросить скорость. Он отказался.

Тогда я уже заорал, чтобы он остановился прямо сейчас и высадил меня. На этот раз он услышал. Прижался к обочине. Я вышел, и под его злобное «сыкло» он уехал прочь.

Я сел на землю, вдохнул холодный ночной воздух и почувствовал, как становится легче. Сердце будто наконец поняло, что не обязано больше колотиться на пределе.

Но и тут я ошибся.

Впереди были еще тысячи километров дороги. И тогда я еще не знал, что в той машине вскрылся страх, который после этого еще долго будет ездить вместе со мной.

---

До той аварии с братом я знал о фобиях только по книжкам. Лично у меня их не было. По крайней мере, я так думал.

Как я понял позже, этот «подарок» я получил не в сам момент нашего ДТП, а немного потом. Через несколько месяцев на том же месте насмерть разбился мой товарищ, с которым мы вместе учились.

Увидев в городских новостях запись с уличной камеры, я сразу понял: шансов у него и его пассажиров не было. Опять ночь. Опять то же место. Опять дождь. Разница была только в одном: нам с братом тогда повезло, а им — нет.

Мы не были с ним лучшими друзьями. Но когда из жизни уходят люди, с которыми ты сидел за одной партой, смеялся над одними вещами и делил какие-то юношеские цели, это все равно пробивает. Мне было тяжело. И тогда я еще не понимал, что его смерть намертво сплетется у меня внутри с нашей аварией — и все это вместе вылезет животной паникой в чужой машине, под треск пластика у меня под рукой.

Наверное, именно в тот момент фобия и вскрылась по-настоящему.

Оставшуюся дорогу до Абхазии я ехал с ощущением какой-то злой иронии. Ты едешь автостопом за тысячи километров — и именно в пути узнаешь, что до одури боишься машин.

Хотя, если быть точнее, не машин.

Довольно быстро я понял, что моя фобия была хитрее. За рулем я чувствовал себя нормально, даже на трассе. Настоящий ад начинался только на пассажирском сиденье. Стоило стрелке спидометра перевалить за сорок, как тело начинало вести себя так, будто его облили святой водой на каком-то дешевом сеансе экзорцизма. Только в моем случае никакие бесы наружу не вырывались — я изо всех сил пытался удержать всё это внутри, и от этого становилось еще хуже.

Сердце колотилось как бешеное. Дыхание сбивалось. Никакого внутреннего диалога или спасительных мыслей в этот момент не было. Мозг будто выключался. Оставалось только одно чувство — рвущее грудь ощущение, что прямо сейчас я сдохну от страха, если машина немедленно не остановится.

Это был чистый, первобытный ужас перед потерей контроля.

Никакого красивого «дня победы» у меня не было. Я не проснулся однажды другим человеком. Я просто начал интуитивно делать то единственное, что в тот момент казалось правильным: снова и снова садиться на это гребаное пассажирское сиденье.

Сначала ездил только с теми близкими, кто водил максимально аккуратно. Привыкал. Терпел. Когда становилось чуть легче, шел дальше — садился к тем, кто ездил резче. После каждой такой поездки возвращался домой выжатый, садился и пытался разобрать, что со мной вообще происходит. И обязательно проговаривал это с близкими, чтобы не носить весь этот страх в себе.

Изо дня в день. Из месяца в месяц.

Потом в какой-то момент я просто поймал себя на том, что мы едем по трассе далеко за сотню, а я спокойно смотрю в окно и даже не слежу за стрелкой спидометра. И только тогда понял, что меня наконец отпустило.

Но травма не уходит бесследно. У меня остался шрам.

Я до сих пор не могу нормально спать на пассажирском сиденье в дальних поездках, даже если за рулем человек, которому я полностью доверяю. Просыпаюсь от малейшего нехарактерного звука или дергания машины. Вырубаюсь, только если вымотан в ноль, да и то ненадолго.

И, наверное, именно это стало для меня самым важным выводом из всей этой истории: психика не ломается красиво и не собирается обратно без следа. Иногда ты действительно вытаскиваешь себя из того ада, в который провалился. Но это не значит, что потом становишься таким же, каким был до.

Я не стал прежним. Но мне и не нужно было обратно становиться прежним.

Мне нужно было другое — чтобы страх перестал принимать решения за меня.

И в какой-то момент это произошло.

Он не исчез совсем. Не испарился. Не «проработался» до конца. Но перестал быть хозяином в моей голове. Он остался рядом — как тот самый невидимый пассажир. Только теперь ехал уже не за рулем.