Шведский стол тянется за горизонт. Это не стол, это взлетно-посадочная полоса, вымощенная осетриной, фуа-гра, многоярусными тортами из дикой фазанятины и золотой икрой.

Вокруг Жирновецкого кипит работа. Команда. Свита. Соратники в костюмах от «Бриони», залитых мясным соком и соусом песто. Они не едят. Они — обслуживающий механизм. Они подносят. Они пилят.
Визжат миниатюрные циркулярные пилы с алмазным напылением — это помощники кромсают цельного запеченного быка.
Распил. Транш. Порция. В рот.
Распил. Транш. Порция. В рот.
Ритм бешеный. Челюсти работают как поршни судового дизеля.

Вдруг — свисток! Лазерная указка арбитра бьет в лоб молодому референту из команды Жирновецкого. Пацан сорвался. Не выдержал блеска карамелизованной утки, инстинктивно слизнул жир с пальца.
— Ах, какая досадная ошибка! — ликует первый комментатор. — Спалился! Спалился на мелочи!
Охрана уже волочет обмякшего, рыдающего референта прочь от стола. Дисквалификация. Позор. Конец карьеры. Но свято место не бывает пустым даже секунду: из-под стола, как черт из табакерки, выпрыгивает новый мальчик в точно таком же галстуке, перехватывает поднос с нарезанными кусками бюджета... то есть, простите, багета, и бесперебойный конвейер продолжает работу. Пилят. Несут. Скармливают.

Глоток. Жев. Чавк.

— Смотрите, смотрите на команду министра Инфраструктурного! Они взяли темп! Они распиливают трехметровый пирог с такой скоростью, что опилки из марципана летят в VIP-ложу!
— Гениальная стратегия! Пока толпа ноет, что им не хватает крошек, настоящие титаны делают историю! Только ущербные и ленивые могут обвинять наших спортсменов в жадности. Вы просто не умеете жить! Вы не умеете открывать рот так широко, чтобы туда поместился целый районный тендер... тьфу, то есть тендерлойн! Говяжий тендерлойн, конечно же!

Но тут происходит страшное.
Жирновецкий останавливается.
Его лицо наливается багровым цветом. Пуговицы на рубашке натянуты, как струны арбалета. Капля густого, желтоватого пота ползет по виску. Глаза навыкате. Кадык замер.

— Неужели всё?! — шепчет комментатор, и стадион замирает. Слышно только, как визжат пилы соратников. — *Предел? Физика берет свое? Желудок заполнен на сто сорок процентов! Если он сейчас глотнет этот кусок пирога, его разорвет на куски!*
— Дилетанты уже злорадствуют! — рычит второй. — Они ждут крови! Они хотят, чтобы система лопнула!

Жирновецкий хрипит. Команда в ужасе замирает с подносами. Секунда. Две. Три.
И вдруг — утробный, нечеловеческий звук. Скрежет тектонических плит. Бульканье в марианской впадине.
Жирновецкий закатывает глаза, и его грудная клетка неестественно расширяется. ХРЯСЬ. Разошлись ребра. Внутри что-то щелкает, перестраивается, мутирует прямо на глазах изумленной публики.

— ДАААА! ДАААААА! — взрывается комментаторская будка. — ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ! ВТОРОЙ ЖЕЛУДОК ОТКРЫЛСЯ! ЧУДО!
— Шах и мат, неудачники! Вы думали, он наелся?! Он только начал!

Рот Жирновецкого превращается в черную дыру. Он больше не жует. Команда соратников, отбросив пилы, просто закидывает в эту бездну куски лопатами.
Свистят летящие в пасть омары. Летят фаршированные щуки. Улетают целые подносы с десертами, контракты, сметы, субсидии, гранты, залитые густым сливочным кремом. Все исчезает в бездонной утробе.

Они жрут. Они потеют. Они пилят. Их меняют, когда они срываются, но машина не останавливается ни на миг. Ковер из еды скользит под ногами. Запах жареного мяса, власти, трюфельного масла и свежеотпечатанных купюр смешивается в один густой, непробиваемый эфир.

Это не просто прием пищи. Это величайший акт потребления Вселенной. Черта пересечена. Гравитация отменена. Есть только рот, стол и бесконечный, священный распил.

Глоток.
Еще.
Жри.