user12313315

Картинка тут же сменилась: маленькая белокурая девочка крепко держит Валентину за руку.
— Наденька! — охнула Валентина, резко вскочила с кровати и почти грубо стряхнула руку Клавдии. Схватила пуховый платок, висящий на спинке кровати, засуетилась, затопала. — Мне надо к Наденьке! У меня маленькая дочь, мне надо домой…

Она почти выскочила из палаты, но на пороге с ухмылкой стояла Клавдия.
— Ну куда ты, убогая? Нашла «маленькую»! Видели мы твою мадам, повыше тебя будет!

Клавдия развернула Валентину и легонько подтолкнула в спину, обратно к кровати. Демонстративно захлопнула дверь палаты.
— Ну давай, вспоминай, Никудайская. Меня Клавдия зовут, живём мы тут, — она обвела рукой палату, — в этой богадельне. Ну, успокоилась?

Валентина кивнула. Она посмотрела на свои руки, сжимающие пуховый платок, на ноги в синих больничных тапках, потрогала крупные деревянные пуговицы на груди, натянула рукава на дрожащие кисти. Пустота. Она медленно села, задышала шумно и глубоко. Её сознание то замирало, погружаясь во тьму, то наполнялось бессвязными картинками, фразами, забытыми адресами и голосами.

Валентина крепко зажмурилась, пытаясь восстановить события последних дней. Почему она здесь? Где Наденька? Она прижала пуховый платок к лицу, утирая слёзы. И вдруг уловила едва заметный запах. Она сильнее вжалась в ткань, начала жадно её нюхать. Что это? Духи! «Красная Москва»!

В эту секунду в голове всё встало на свои места. Она резко открыла глаза и огляделась.
— Я вспомнила! Клава, я вспомнила!

Клавдия вздрогнула, неуклюже подбежала к ней и схватила за руку.
— Ну! Умница, Никудайская! — засмеялась Клавдия, устраиваясь рядом. — Рассказывай, не томи. Кто ты, Никудайская?

И Никудайская заговорила, быстро спотыкаясь о слова. О Наденьке, её взрослой дочери, которой она так гордится. О квартире на Краснопресненской, которую переписала на дочь. О том, что Наденька всегда на работе, и о том, что когда личный шофёр забирает её утром, он всегда открывает дверцу и вежливо называет: «Надежда Николаевна». Валентина в эти минуты смотрит из окна и чувствует себя такой счастливой…

— А мне так жаль, что я стала обузой, — Валентина трясла руку Клавдии, утирая слёзы.

Она всё тараторила о том, что она — Валентина Ивановна Бойко, что работала в отделе кадров, что её ценил Иван Филаретович, большой начальник заводского треста, хвалил и даже однажды выписал премию в шестьдесят рублей. Она тогда в магазине на Тверской купила Наденьке духи «Красная Москва». Сама Валентина ими не душилась, только один раз маленькую капельку капнула на пуховый платок, берегла их для дочки.
— А потом я стала забывать отправлять документы в архив… Клава, я не специально! Мне казалось, что всё сделала: и сшила, и подписала, и сдала. А прихожу утром — на столе снова папка! Так страшно, Клава, — Валентина зарыдала, — а если Наденьке выскажут? Ой, стыдно же ей будет…

— Хватит тебе, Валентина, — Клавдия обняла маленькую, сухонькую соседку. — У нас тут у всех в шкафах таких скелетов да страхов побольше твоих архивных дел будет. Ты сюда-то как пришла, помнишь?

Валентина быстро закивала:
— Да, да… я за хлебом пошла. У нас в соседском доме пекарня, я там всегда беру. Наденька велит «Бородинский», говорит — он полезный. А я думаю: разве бывает хлеб неполезный? — она улыбнулась. — Он же хлеб. Я пошла, дорогу правильно перешла, до пекарни дошла, а потом… растерялась.

Валентина замолчала. Её глаза начали расширяться и заливаться пустотой.
— Эй, эй, Валентина, вернись! — затрясла её Клавдия. — Хлеб-то купила?

Валентина вся сжалась, непонимающе уставилась на Клавдию:
— Какой хлеб? Кто вы?

— Тьфу ты, Никудайская! Опять двадцать пять! — в сердцах чертыхнулась Клавдия. — Сканворды-то мои где?! Вот здесь лежали?..

Валентина свернулась калачиком на кровати, отвернувшись к стене. Она прижимала к груди пуховый платок. Она не помнила, чей он, но почему-то ей казалось, что он обязательно должен быть её. Она жадно тянула носом слабый, еле заметный аромат духов — названия которых она уже не помнила, — и этот запах напоминал ей о чём-то родном, важном и близком. Вот только о чём — она не знала.

Юленька давно и твёрдо решила, что больше всего на свете любит Пашу. Ей нравилось, с каким трепетом он смотрел на неё, как аккуратно, словно Юленька соткана из тончайшего фарфора, брал её за руку и прижимал к себе, как волновался и его щеки начинали полыхать румянцем, если Юля вдруг долго с ним не разговаривала или ради шутки делала вид, что обижена, позволяя Паше неловко извиняться и обещать ей новое колечко или шарфик.

А ещё Юля очень любила, когда Павел в день студенческой стипендии покупал ей огромный букет роз, вёл её в кафе и заказывал самое дорогое фисташковое мороженое, как он с восторгом смотрел, как Юленька маленькой ложечкой ела холодное и такое вкусное лакомство. Ей даже нравилось, что Паша никогда не брал стаканчик мороженого для себя: он говорил, что не любит сладкое, и это казалось Юлии таким мужественным и правильным.

Свернув за угол, Юленька остановилась. На скамейке в сквере у кинотеатра «Родина», где каждый четверг она встречалась с Пашей, никого не было.

«Странно, — подумала Юленька, — наверное, он мне готовит сюрприз».

Юленька заулыбалась и присела на лавочку, расположенную у самого входа в кинотеатр, так, чтобы Паша точно её заметил. Прошло пятнадцать, потом тридцать минут — Паша так и не появился. Юленька раздражённо ходила туда-сюда, отбивая каблуками ровный ритм.

«Как он может взять и не прийти! Не прийти ко мне!»

Она вскинула голову, завязала покрепче косынку на шее, раздражённо повернулась и была готова уже уйти, как услышала чей-то крик:

— Юлия Сергеевна, это вы?

К ней махнул рукой какой-то рыжий вихратый парень в коричневом пиджаке и широких чёрных брюках. Он быстро подошёл и тяжело плюхнулся на скамейку рядом с Юлией.

— Пашка разбился, — глухо пробурчал парень. — Из-за тебя, — он укоризненно посмотрел на удивленную девушку.

— Как разбился? Почему из-за меня? — опешив, пролепетала Юленька.

— Ну а из-за кого ещё? — с ехидным смешком выдал рыжий. — Ты же у нас королева: то колечко ей подавай, то в кино, то в кафе… — он зло уставился на Юлю. — Пашка днём на занятиях, а ночью — на лесах! За любую работу хватается: то грузит, то таскает, то красит! А вчера вон фасад красили, Пашка на самом верху был — и уснул! Понимаешь ты? Уснул!! — почти закричал парень и подскочил к Юленьке. — Упал и разбился!

Он отвернулся от Юли, и его плечи судорожно задрожали.

— На вот, — он сунул в руки Юле газетный свёрток. — Тебе просили отдать, с извинениями, что не пришёл.

Парень зло зыркнул на Юлю, отвесил ей поклон и почти прошипел:

— Извините, Юлия Сергеевна, что Паши нет.

Парень шумно выдохнул, развернулся и быстро пошёл от Юли прочь. Юля дрожащими руками развернула свёрток и увидела внутри аккуратно сложенный небесно-голубой газовый шарф.

— Паша… Пашенька… — прошептала Юля. — Какая больница? Где он?

Она побежала вслед за парнем.

— Вторая. Городская. Спохватилась… — зло выговаривал он Юлии, но она уже не обращала на это внимания.

Юля бежала по улице, её сердце бешено билось в такт одного и самого дорогого ей имени: *Па-ша, Па-ша…* В её голове одна за одной всплывали картинки. Господи, какая же она была слепая! Почему, ну почему она не обращала внимания на уставшие глаза Павла, на его нежелание долгих прогулок, списывая это на лень? Она даже вспомнила, как однажды уловила от Паши запах ацетона и краски, на что Паша, смущаясь, сказал, что в общежитии делают ремонт. Но кто делает ремонт посреди семестра?!

«Глупая, эгоистичная дура», — Юля ругала себя, и от этой жгучей, впервые понятной ей боли слёзы текли по щекам уже ручьём. Она всё быстрее и быстрее ускоряла шаг. Её уже не волновало отражение в витрине и новые коллекции одежды, её мысли были заняты только Пашей.

Когда до больницы оставалось всего несколько кварталов, Юлия замедлила шаг, выравнивая дыхание, вытерла слёзы и решительно зашагала в направлении кафе-мороженого.

— Мне, пожалуйста, мороженое, фисташковое, — попросила она продавщицу, протягивая ей деньги. — И… две ложечки, знаете, мой Паша очень любит мороженое.