nozober

Трагический штурм

Вернемся к событиям ноября 1994 года.

Вооруженная российской стороной, антидудаевская оппозиция готовится разделаться с генералом. Автурханов, особо не надеющийся на свое «воинство», с большой надеждой смотрит в сторону Моздока – места сосредоточения российских войск. Руслан Лабазанов получил в Знаменской две ЗУ-23-2, два танка Т-72 и два БТР-70. Я занимаюсь подготовкой людей Лабазанова к работе на ЗУ, а мой приятель Саша – на Т-72 и БТР-70.

В селе Толстой-Юрт располагался 4-й батальон оппозиции, а также штаб-квартира миротворческой группы Руслана Хасбулатова. Село Толстой-Юрт лежит у подножия Терского хребта, на вершине которого заняли позиции дудаевские подразделения. В октябре там погиб младший брат Хасбулатова. Группа, в которую он входил, во время вылазки на холмы была в упор расстреляна дудаевской засадой. Именно этот случай вынудил Хасбулатова занять однозначную позицию по отношению к Дудаеву.

26 ноября утром мы в составе сборных отрядов под руководством Автурханова, Беслана Гантемнрова и Руслана Лабазанова двумя колоннами выдвигались из Толстого-Юрта в направлении Грозного.

Этому предшествовала как всегда пламенная речь Автурханова «о последнем, решительном, окончательном… это сборище ублюдков, бандитов и прочее». Наша колонна под руководством Руслана Лабазанова с идущими впереди тремя российскими танками и двумя танками с экипажами Лабазанова выдвигается к Грозному через Аргун. Сконцентрировались около АЗС. Инструктирую расчеты, хотя понимаю, что ох как много не успел сделать. Связь паршивая, большинство ребят не обстреляно, командиры плохо знают, какие задачи решать, а об их подчиненных и говорить нечего. Концепция такова: сейчас входим в Грозный, дудаевцы увидят столько техники и офигеют, а как только офигеют, так и побегут.

На совещаниях у Руслана Хасбулатова я не раз поднимал вопрос о том, что необходимо людям разъяснить правила ведения боевых действий в условиях города и крупных населенных пунктов. Еще Вторая Мировая война показала, что загонять боевую технику на узкие городские улочки – самоубийство, что рота или батальон не сможет действовать в городе как на равнинной местности, необходимо разбиваться на группы 5–15 человек. Действуя в городе мобильными группами, имея надежную связь друг с другом и четкое представление о целях и задачах, поставленных не только их группе, а всему подразделению (роте, батальону) нужно брать дом за домом, чердак за чердаком, подвал за подвалом, оставляя в уже очищенных зданиях пулеметчиков, снайперов, чтобы туда не заскочили духи и внезапно не ударили в спину. Но всем было не до того, все со мной соглашались – и не более.

С двух сторон въезжаем в Грозный. Около 12 часов. Светит солнце. Ничто не предвещает трагической развязки, так же снуют легковушки, в окнах и на улицах – удивленные люди. Я еще не знал, что многие из тех, с кем я сейчас нахожусь в колонне, не доживут до вечера, особенно не повезет танкистам.

Я сталкивался раньше с чеченцами в Карабахе, там мы стремились уничтожить друг друга: я числился в полку «Арцах», они же в группе «Серые волки». Сегодня мы заходили в Грозный плечом к плечу. Есть и русские ребята, что воевали на стороне азербайджанцев, я же на стороне армян, а сейчас мы стреляем друг у друга сигареты и готовы прикрыть друг друга в бою.

Вот Женька, воевал в Карабахе на стороне Баку, командовал батареей «Град» БМ-21. Был практически в тех же местах и в то же время, что и я, только на сопредельной стороне. Интересно разговаривать, вспоминать эти места: Мехмана, Мардакерт, Агдам – там бы у меня не дрогнула рука, чтобы всадить очередь из своей «золушки» по позиции «Града», где сидел бы вечно улыбающийся скромный капитан бывшей СА Женька. А теперь на площади «Минутка» Женькин танк горит, черный дым и огонь бьют столбом в небо, звонким горохом рассыпается во все стороны пулеметный боекомплект танка, взрываясь, снаряды вырывают куски брони, несколько приличных кусков которой пролетели надо мной. Женька был в том танке наводчиком (артиллерист от бога). А еще впереди меня горел Санькин танк, да он уже практически не горел, а догорал. Представьте, как догорает головка спички, когда чиркнешь по коробку. Так же рванул, сдетонировав, боекомплект Санькнного танка, в ста метрах впереди меня – огромный столб пламени с треском и грохотом вверх. И все…

Связи нет. Кто слева, кто справа от нас – не знаем, сыпанула горохом очередь над головой, посыпалась штукатурка. Я под стеной трехэтажного дома. Не вижу откуда бьют, моя ЗУшка стоит на дороге, все архаровцы разбежались в укрытия под стены домов.

Нет, здесь я все равно, как на ладони, на шее у меня лабазановский пулемет ПК и запасная лента к нему. Вижу, бьют с чердака – здание по диагонали напротив, даю очередь в направлении чердачного окна, около окна сыпется штукатурка, кажется, попал, бегу за чугунную тумбу.

Рядом орет чеченец, ноги в крови, штанины пропитались кровью до черноты, лицо небритое, бледное. Его уволакивают в подъезд.

Оставшиеся три танка с белыми опознавательными полосами, развернув башенные орудия в направлении противника, быстро покатились назад, ловко маневрируя, объезжая сгоревших собратьев. Саланбек из Толстого-Юрта пытается вывести ГАЗ-66 из-под обстрела. В кузове боекомплект. Надо спасать.

Кричу:

– Саламбек, я тебя прикрою!

Падаю в метрах 8–10 от него и пытаюсь глазами уловить, откуда идут вспышки выстрелов. ГАЗ-66 отгоняют. Всем приказ отходить.

Перед входом в Грозный я над Саламбеком подшутил. На дороге, когда уже вся техника выстроилась в колонну, Саламбек, надев бронежилет, озабоченно спросил меня:

– Андрей, как считаешь, возьмет автоматная пуля 7,62 этот броник?

Серьезно, оценивающе посмотрев на его нелепо обвешанную боеприпасами (патронов к автомату распихал около цинка, гранаты к подствольному ГП-25, гранат Ф-1 штук 6, магазинов к АКМу – 6 штук, да еще и броник), отвечаю:

– Ты знаешь, Саламбек, дрянь «броник», натягивай второй – гарантия будет.

Так оставил я его тогда в больших сомнениях на дороге. Сейчас он был уже без этого лишнего хлама. Да я и сам никогда бронежилеты не одевал, старался брать самое необходимое, помимо автомата или пулемета: нож, пару гранат, шесть магазинов, индивидуальный пакет, аптечку, пачки 4 патронов (по 20 штук 7,62).

Остальной боекомплект пусть лежит в вещмешке, в таком месте, чтобы всегда был под рукой.

Самые дурные ранения от этого бронежилета. Не хочу сказать, что он вообще не нужен. Порой он спасает жизнь, а порой становится причиной нелепой гибели. Пуля, пробивая первый слой бронежилета, пройдя в тело, не может пробить второй (на спине) и начинает «гулять». Во-вторых, лишний вес – это уменьшение возможностей маневра в бою: тяжело бежать, неудобно прыгать, становишься – спорь, не спорь – менее поворотливым.

При передвижении по городу лучше прижиматься к стенам, идти в колонне, соблюдая дистанцию 3–4 метра. Боковым зрением постоянно фиксировать возможные движения на чердаках, окнах, балконах, а также быть готовым прыгнуть в укрытие, каковым может быть бетонный бордюр, сгоревшая машина, на худой конец, всегда иметь на примете канаву поглубже.

В помещении, тем более незнакомом, только что оставленном противником, будь внимателен, начиная со входа в подъезд (могут быть «растяжки» из гранат), двери помещений старайся не открывать рукой (имей по возможности веревку метров в 10, много места не займет). Трупы могут быть заминированы, точно также как и видеомагнитофоны, магнитофоны, ящики шкафов.

Не подходи вплотную к окнам, лучше стой сбоку, открытые пролеты в подъездах и комнатах преодолевай пригнувшись, бегом: нет гарантии, что с соседнего здания за этим помещением не наблюдает снайпер. В здании, в подвале, на чердаке не шуми: то, что не может увидеть глаз, может услышать ухо: стон, шорох, клацанье затвора и другие характерные звуки.

Действуя на незнакомой территории в ночное время, попытайся обезопасить себя (свою группу). Если до рассвета не ожидается подход своих сил, заминируй наиболее опасные направления: лестницы, проломы в стенах, если в них можно попасть с улицы. Вообще, поставь себя на место противника – и увидишь все слабые и сильные стороны своей позиции. В ночное время старайся соблюдать светомаскировку: не свети лишний раз фонарем, осторожно прикуривай, прикрыв огонь ладонью. Не шуми, не выдавай своего присутствия, лишний раз не стреляй: определят позицию и всадят из гранатомета. Противник также панически боится неизвестности, и без нужды, не зная, что там есть и сколько вас и где, он не полезет.

Последующие события читателю известны – в том числе и из публикаций в «Солдате удачи». Российские войска начали военную операцию по ликвидации дудаевских вооруженных формирований в Чечне, длящуюся до сих пор.

С первых же дней операции военное командование российских войск допустило роковую, по моему мнению, ошибку. Перед вводом войск и их продвижением по территории, где население составляли в основном чеченцы (причем как поддерживающие оппозицию, так и Дудаева), не была проведена надлежащая информационная работа. Командование не вникло в расстановку политических и национальных сил (а во многих населенных пунктах русскоязычное население было представлено терским казачеством, многие чеченские тейпы открыто враждовали с тейпами, поддерживающими Дудаева). Надо было продуманно подходить к контактам с местным населением, проводить агитационную работу, исключить всякие недоразумения между личным составом подразделений российских войск и населением. Наконец, демонстрировать разное отношение российских войск к населению, находящемуся в оппозиции, и к сторонникам Дудаева.

Что было на самом деле? Авиация наносила удары по населенным пунктам Шатоевского района (январь 1995 г.), хотя старейшины села дали «добро» на беспрепятственный проход российских войск через этот район. Но ни одна бомба не упала в то время на Бамут или дома отдыха под Ведено (эти дома, дома отдыха и бывшие пионерские лагеря использовались боевиками как базы и находились в горной лесистой местности).

Решительные действия подразделений морской пехоты, ВДВ, танкистов и вертолетчиков буквально сводились на нет тем, что им приходилось бороться не только с дудаевскими боевиками, но и с населением, которое раньше дудаевцев не поддерживало, но было вынуждено бороться уже не за Дудаева, но против российских войск.

ОМОН занялся в первую очередь разоружением тех групп чеченцев, которые вели активную борьбу против Дудаева. Противники Дудаева, не оказавшие Российской Армии никакого сопротивления, попали в двусмысленное положение. А село Бамут (вотчина одного из сподвижников Дудаева – Яндарбиева) так и не было взято российскими войсками, хотя там находились основные базы боевиков.

История знает много примеров, когда регулярная армия несла большие потери в затяжных боях против мелких партизанских формирований. Напрасно позволили перерасти ограниченной операции по ликвидации вооруженных формирований в борьбу с местным населением, вставшим на путь партизанской войны.

Например, население Надтеречного района с большой надеждой ожидало прихода российских войск. Население сел Горячеисточинск, Толстой-Юрт и Виноградное выгнали из своих сел дудаевских боевиков, которые приехали из Грозного и других сел рыть окопы и возводить укрепления. В Толстом-Юрте на 7 миллионов рублей были куплены цветы, чтобы встретить российские войска. Но только чудом удалось предотвратить его артиллерийский обстрел.

На первых порах чеченцы неплохо относились к армии. Многие армейские части вступили в непосредственный огневой контакт с противником с первых дней пребывания в Чечне и находились в зоне боевых действий по два-три месяца, поэтому старались найти контакт с местным населением. Например, в марте чеченцы отметили праздник ураза. Командование 245-го полка пригласило жителей села Гойты к себе в расположение части. Накрыли столы, выставили нехитрое угощение, поздравили чеченцев с их религиозным праздником. Тут и там слышались заверения, что население Гойты не допустит, чтобы с окраин их села боевики обстреливали посты полка (и я был свидетелем того, что это выполнялось). Как рассказывали мне потом жители села, их односельчане, поддерживающие дудаевцев, сначала отговаривали их от встречи с личным составом полка, а затем жалели, что сами не пошли вместе со всеми.

В отличие от армейских частей, подразделения МВД прибывали в Чечню на 45 суток. Находились в основном на блок-постах. Были пьяные разборки, неоправданная стрельба ночью во всех направлениях (в том числе и по населенным пунктам).

В итоге уже через несколько дней эти посты МВД сами стали подвергаться ночным налетам и обстрелам со стороны местных жителей.

Однажды к нам пришла делегация жителей села Виноградное (где живут в основном кумыки) с жалобой, что кто-то ночью обстрелял их село «маленькими снарядами» (я сделал вывод, что это или 30-мм БМП-2, или АГС-17). Поехал на пост у Червленного моста. Меня встретил заспанный майор МВД. Посетовал, что не высыпается, так как усилились обстрелы по ночам – в течение нескольких последних суток их почти каждую ночь обстреливали по несколько раз. Пришлось мне ему объяснить, что у местных жителей также есть оружие и, вместо того чтобы ночью стрелять во все стороны, было бы лучше найти контакт с местным населением: те сами не допустят, чтобы с направления их сел кто-нибудь вел провокационные обстрелы российских войск. На блок-посту начали вести себя по-другому, и у них стало меньше жертв, а майор, наверное, стал высыпаться.

Иногда мне задают вопрос: «А скольких ты убил?», на что я отвечаю вопросом: «Я что, похож на убийцу?» Скольких я спас, я знаю более-менее точно. Это те старики, женщины и дети, которых я прикрывал от ударов авиации Азербайджана в Степанакерте, это 14 армян, необстреляных и деморализованных, с которыми я вышел из окружения под Мардакертом, это 5 чеченцев с завязанными глазами, которых привезли спецназовцы в расположение Северного аэропорта в Грозном и принятых ими за дудаевских корректировщиков и которых они уже хотели допросить и расстрелять – а я знал, что они ремонтники газовых магистралей, за неделю до этого подвозившие меня на своем прыгающем по разбитой дороге ГАЗ-66…

Начало января 1995-го. Северный – аэропорт Грозного. Центральное здание аэропорта серо и угрюмо, как человек с пулей во лбу – большой дырой с почерневшими краями от прямого попадания снаряда в центр фасада. С правой стороны аэропорта, где стоят ангары, в том числе ангар с бывшим личным самолетом Дудаева с надписью вдоль фюзеляжа «STIGL» и с эмблемой на киле в виде «кольца скрученной глисты в красном круге», – стоят ряды разбитых и изуродованных Ан-2 и пара Ту-134 с оторванными двигателями и крыльями, фюзеляжами, разломившимися пополам. Ощущение хаоса, остающегося на поле боя, нарушается ровными рядами боевой техники и палаток личного состава, который уже обживает отбитую у противника территорию. На бетонной взлетке, расчищенной от хлама, ровными рядами стоят вертолеты огневой поддержки Ми-24.

Возле только что приземлившегося вертолета – группа людей в камуфляже. Разыскивая командование Н-ской части, подхожу ближе. Один из стоявших в группе первым протягивает мне руку и говорит: «Здравствуйте». Это обращение режет ухо. Парень как парень, камуфляж, такой же небритый, как все мы, в очках. Только теперь я обратил внимание на сумку видеокамеры у него на плече и черный футляр гитары в руках. Еще один «турист»?

Выяснив расположение нужного подразделения, ухожу в центральное здание аэропорта, встретившее меня пустым залом, бетонный пол которого усеян битым стеклом, покореженными алюминиевыми дверями.

Спустя десять минут кто-то заскакивает в комнату, где мы сидим, и приносит весть, что приехал Шевчук из группы «ДДТ». В центре зала стоит парень, с которым я здоровался на взлетке. Гитара на груди, лицо смущенное. Со всех сторон окружен людьми. Танкисты, артиллеристы, вертолетчики – каждый стремится потрогать руками человека, которого они видели на экранах телевизоров и чью кассету я привез в Чечню еще в августе 94-го. До сознания многих еще не может дойти реальность происходящего.

У людей, приехавших сюда по приказу и прошедших уже первые бои, не мог уложиться в голове факт приезда человека, бросившего квартиру, красивые улицы Питера и приехавшего к ним в эту грязь и кровь, в разбитый город, наполненный смрадом смерти. Каждый стремится протиснуться ближе и пожать ему руку, выразить благодарность. Этими руками они уже вытаскивали окровавленные тела своих товарищей из-под обломков зданий и башенных люков горящих танков.

Прилетевший одним рейсом с Шевчуком помощник Егора Гайдара, понимая всю никчемность своего присутствия, смущенно отходит в сторону.

Я отпросился у командования сходить на прикрытие Шевчука в Грозном. Юра сразу внес ясность в цель своего прибытия: «Хочу увидеть все своими глазами, мне надо быть там, где погибают сейчас наши российские ребята». Окружающие начали отговаривать его, но, поняв по его лицу, что это бесполезно, отступили.

В январе 1995-го шли страшные бои в центре города за здание Совмина и дудаевского дворца. Эдик (отчаянный разведчик 74-й юргинской бригады) и я на БТРах решили двинуться в центр Грозного, усадив Юру на всякий случай внутрь – под броню. Пожелав нам счастливо добраться до места, не напороться на мину и снайпера, ребята отправляют нас в путь.

Не знаю, что чувствовал этот питерский парень, внимательно разглядывая в триплекс БТР проносившиеся мимо нас разбитые дома, сожженные танки, трупы людей и собак (собак мы сами стреляли, так как они начали питаться трупами). Стараемся быстрее проехать это проклятое кладбище. Прячась за надгробными плитами умерших сородичей, точно так же, как и за юбками своих матерей, жен и сестер, дудаевские боевики не раз устраивали на этом участке дороги засады. Об этом напоминают обгоревшие остовы БМП-2 и нескольких бензовозов.

Узкая улочка на подступах к Совмину. В добротном одноэтажном доме – штаб батальона связи 74-й бригады. Весть о том, что к ним ехал Юрий Шевчук, летела впереди нас. Его уже здесь ждали. Счастливые лица ребят: солдат, прапорщиков, офицеров. Здесь нет места фальши. Все действительно были рады, что о них не забыли и не пренебрегли.

К нашей группе подходят бойцы, смущенно улыбаются.

– Юра, мы сейчас около костра сидим, чистим оружие и кассету с последним твоим концертом слушаем.

– Юра, а мы тебя за месяц до отправки в Чечню, по телевизору видели, а ты тут собственной персоной, мы и представить себе не могли, что ты окажешься здесь.

Командир батальона Николай Андреевич, высокий, статный подполковник, потерявший за полмесяца боев 50% личного состава, качает головой:

– К центру Грозного едут с оружием, а этот – с гитарой.

Если бы я сказал, что Юра приехал давать в Грозном концерты – это было бы пошло. Какие к черту концерты под боком у смерти! Шло обычное человеческое общение. Вопросы сыпались градом:

– Как там в Москве?

– Юра, как там в Питере?

В большой комнате, где набилось много народа, есть ребята, которые десять минут назад вышли из боя. Юра говорил о жизни, о Боге, много шутил и, конечно, пел. Пел про осень, которая взрывается желтой листвой, про ветер, про дом в четыре окна.

Сидящий на полу старший лейтенант с СВД в руках попросил спеть песню «Не стреляй» (через несколько дней Юра признался мне, что это было для него неожиданно – когда люди вокруг то и делают, что стреляют, значит, не до конца очерствели души этих молодых ребят, брошенных в бойню и забытых на этой войне).

Быстро продвигаемся по улице. На перекрестках бежим пригнувшись (эти места наиболее простреливаемые). Первый перебежавший перекресток занимает позицию за стоящим рядом сгоревшим БТРом, взяв на прицел окна напротив стоящего дома. На счет «три–четыре» выскакиваем и бежим мы. Бегу справа от Юрки. Первая мысль – «как хорошо, что без бронежилета», бежится легко. И тут посередине перекрестка вылетает один магазин от АКМ. Юрка с ребятами уже за кирпичной кладкой разбитого здания – в безопасности. Жаль магазин. Бегом обратно на перекресток уже без прикрытия. Хватаю магазин и догоняю группу.

Переходы по подвалам здания нефтяного техникума. До Совмина метров 60 от силы. Подвалы отличные, с бетонным перекрытием, лестница, ведущая направо и вниз. В темноте мерцают огоньки солдатских сигарет. Ребята только что сменились, выйдя из боя.

Выходим в следующий проход. Справа от нас ахнула танковая пушка. Напротив нас – большой пролом в стене. Здесь уже светлей. Кирпичная пыль стоит столбом. Быстро через этот пролом исчезли ребята из огнеметного взвода РПО («Шмель»), ушли под развалины строений. Им нельзя здесь оставаться – их ждут на позиции.

Вернувшиеся с позиций ребята принесли весть – дудаевцы вывесили в окнах Совмина трупы и раненых наших ребят и под их прикрытием ведут огонь. Ребята плачут, но приходится стрелять по подвешенным телам своих же товарищей, некоторые из которых еще живы: видно, как изо рта у них судорожно вырывается пар. Серые от пыли лица, каски надвинуты на усталые глаза, бронежилеты под мышками – в белых, соляных разводах от пота. Усталые глаза, в которых смешалась боль от всего увиденного, недосыпание и апатия ко всему происходящему вокруг.

Юрка снова поет про осень, про ветер, играющий рваными цепями, про город, тающий во мгле. Танковая пушка бьет рядом, после каждого выстрела, сверху на нас сыпется пыль и мелкая кирпичная крошка…

И снова подвалы. В «колодце» двора звонко бьет 82-мм миномет, бегом бежим через двор, ныряем в подвал. Здесь штаб 74-й бригады сибиряков. Идем длинным, темным переходом. На каждом повороте – один–двое бойцов на посту. Откидываю полог из солдатской плащ-палатки, прикрывающей вход в более просторное помещение, но такое же темное, едва освещаемое керосиновой лампой. На столе – оперативная карта Грозного. Командир бригады в каске и бронежилете живо выходит из-за стола, улыбается. Причина улыбаться у него есть:

– Сижу, работаю с картой, наношу оперативную обстановку. Вдруг, начинается ажиотаж. Забегали люди. Что случилось? Идет группа ДДТ! Какая такая группа ДДТ, в донесениях о действиях такой группы сведений нет. И вообще, как эта группа смогла прорваться в расположение бригады?..

Говорю: «Ну вот, Юра, можешь по приезде в Питер рассказать, как твоя группа без шума и без выстрела заняла расположение бригады ВДВ».

Сидящий на снарядном ящике капитан вдруг вскакивает:

– Это что, тот самый Шевчук? Из ДДТ?!

До него только сейчас дошло, кто с кем и о чем говорит.

Затем были встречи в госпиталях, в подразделениях спецназа. Вместе с Юрой едем к Руслану Лабазанову. Кассету с записью группы ДДТ я подарил Руслану еще в 1994 году, и он постоянно крутил ее в своем «Мерседесе 600».

Война продолжалась…

По просьбам читателей =) Сей опус коварно скопипащен из журнала "Солдат удачи" № 6/96

Теплый вечер. Железнодорожный вокзал Моздока. На перроне прохаживаются редкие ожидающие электрички на Минводы. Несколько пожилых женщин с натруженными руками, как чеченской, так и русской национальности, неторопливо ведут между собой беседу на житейские темы, стерегут свой нехитрый скарб, состоящий из кошелок, корзин, ведер с яблоками, поплевывают шелухой семечек.

На мне легкие спортивные брюки, футболка и тапочки. Сигарета в зубах, сумка на плече. Мало кто обращает на меня внимание – парень как парень. Но у того, кто проверил бы содержимое моей сумки, не осталось бы сомнений в моей причастности к событиям, которые уже набирали оборот на территории Чечни, и в которые я собрался окунуться.

Маневровый тепловоз, в кабине которого я еду вместе с бабульками, идет до Ищерской (в августе 1994 года железнодорожное сообщение по территории Чечни было парализовано бандитскими нападениями на составы).

Я проезжаю ту невидимую границу между спокойным миром и миром, где чувствуется дыхание войны – это и БТР в окопе перед Ищерской, стоящий с направленным в сторону Чечни башенным пулеметом, и настороженно-оценивающие взгляды публики на перроне станции Ищерская. Это – до боли знакомое еще по Карабаху, что нельзя назвать ни запахом, ни звуком – предчувствие войны.

Пацаны-чеченцы согласились показать мне дорогу до станицы Знаменская. По дороге они куриули «косяк» анаши и уже в более непринужденном тоне поведали мне о событиях в их селе и в Знаменской. Недавно сюда приезжали боевики оппозиции и заняли ищерский мост. Ищерская населена в основном чеченцами, поддерживающими Дудаева. Крупных столкновений с оппозицией у них не было. И действительно, я не уловил в их словах ни ненависти, ни враждебности к жителям сопредельного села.

Уже стемнело. На попутной «Волге» минуем блок-пост оппозиции, находящийся под охраной пяти боевиков и танка Т-55. Попутчики – четыре чеченца – заводят осторожный разговор о цели моей поездки. Как можно небрежнее и спокойнее рассказываю заранее подготовленную легенду о двоюродном брате, два месяца назад уехавшем к друзьям в Знаменскую – мол, от него с той поры ни слуха, ни духа. Веду себя осторожно, так как к кому принадлежат мои попутчики – к дудаевцам или оппозиции – пока не знаю.

Въезжаем в Знаменскую – я уже практически у цели. Осмелев, напрямую спрашиваю: «Как встретиться с людьми Автурханова?» Проехав по селу, останавливаемся рядом с полосатым шлагбаумом. У шлагбаума бородатый боец с автоматом на плече, узнав о цели моего появления, вызывает еще одного боевика. Второй боевик в бронежилете, обвешанный оружием (помимо АКМ и пистолета, на боку висит тесак), отводит меня в здание на третий этаж. Встретивший меня мужчина лет сорока, в камуфляже, с ПМ в кобуре на поясе, исподлобья внимательно изучает меня. Держусь спокойно, не мигая смотрю в глаза – «один черт, к стенке не поставите, я знаю, что заинтересую вас». Он слушает меня, и я наблюдаю, как разглаживаются морщины на его лбу, расходятся насупленные брови, и глаза становятся доброжелательными.

Лето выдалось жарким. Светло-желтая пыль стелется над проселочными дорогами, по которым двигаются редкие машины. Солнце палит нещадно, температура свыше 30 градусов. Ничто не напоминает о том, что где-то прошли первые стычки между боевиками оппозиции и дудаевцами.

Активность начинается ближе к вечеру, когда солнце садится за горизонт. Бегают посыльные, подъезжают и отъезжают легковые машины с гонцами из дальних сел. На лицах людей озабоченность. В репликах на чеченском языке часто упоминается Лабазанов. 16 сентября его группа попала под Аргуном в окружение, на прорыв окружения срочно готовился отряд. Около восьми вечера из Знаменской выдвинулась колонна из БТР-60 и 2 грузовых машин с пехотой в количестве около 70 человек. К утру поступили противоречивые сведения. Одни говорили, что основная часть группы погибла, другие – что да, много жертв, но Лабазанов прорвал кольцо окружения и с несколькими верными людьми выскочил на территорию соседнего Дагестана, на «железке» остановил локомотив и на нем скрылся. Третьи сообщали о полном разгроме дудаевского спецназа.

Наиболее убедительно выглядела вторая версия, которая впоследствии и подтвердилась. Лабазанов с группой боевиков выскочил через Дагестан, оставив 27 трупов своих товарищей.

Вернулись 5 корреспондентов, выезжавших на боевую операцию вместе с людьми Автурханова. Мы (нас было шестеро – четверо ребят из спецподразделения, офицер связи по кличке Эд и я) начали отпаивать кофе и водкой наших «стрингеров». Они поведали о том «ужастике», что с ними произошел: под Грозным они с колонной оппозиции попали в засаду, под артиллерийский огонь, начался «драп», но самое главное – «Дудаев с колонной боевиков выдвигается в направлении на Знаменскую, чтобы окончательно покончить с оппозицией и с Автурхановым лично. Все, хана, ребята, надо делать ноги!»

В данной ситуации правильнее будет все воспринимать с некоторой долей иронии. Смеемся: «Водку надо допить, не врагу же ее, родимую, оставлять. БТР стоит под окном – всегда успеем выскочить и умотать на броне». Пишущая братия нашу шутку воспринимает всерьез, смотрит на нас с надеждой и понемногу успокаивается.

Пока крупных боевых действий нет, обучаю личный состав обращению с ПЗРК «Игла». Контингент разнообразный. Тут и учителя, и бывшие пастухи, возрастной состав от восемнадцати до пятидесяти двух лет. Им бестолку объяснять, почему нельзя делать того или иного, их легче напугать. «Включишь этот тумблер – взорвешься», – эти слова на них действуют безотказно. Теперь уже точно знаешь, что он эту кнопку нажимать или тумблером «клацать» без надобности не только не будет, но и других своих товарищей интригующим шепотом предупредит с авторитетным видом.

Пытаюсь организовать ПВО Знаменской. На плоской крыше штаба оппозиции выставляю пост с рацией и двумя комплектами ЗРК, так как у дудаевцев в районе Ханкалы есть легкие самолеты Л-29 чехословацкого производства. Их используют как учебно-тренировочные для подготовки летного состава в авиационных училищах, но при необходимости они могут нести определенную бомбовую нагрузку или использоваться как легкие штурмовики с подцепленным блоком НУРСов.

Бездействие мне начинает надоедать. Чеченцы жалуются, что Россия поставила утиль в виде Т-62 и БТР-60ПБ. Надоели они со своими дурацкими вопросами, когда же им поставят более современную технику, и пустой похвальбой, что будь у них новое вооружение, они бы «дудариков» в пять минут раздолбили. Меня это раздражает.

Еду в Моздок. На территории военного городка полно техники (в основном БТРы и новенькие УАЗы-469 с мигалками). Зеленые полевые палатки стоят ровными рядами, строем передвигаются бойцы с малиновыми погонами ВВ, много и милицейских подразделений (это их УАЗ-469, но это не те пузатые дядьки-«менты» с тупыми ленивыми лицами, которых мы привыкли видеть на наших улицах, а молодые, хорошо организованные и подтянутые ребята). У Автурханова основная надежда именно на этих ребят, так как его «воинство» явно относится к нему с пренебрежением и особого желания вступать в кровавые стычки со своими братьями-чеченцами, а тем более класть голову за Автурханова не собирается.

Получили десять БТР-80. Новенькие, камуфляжная окраска на броне оливково-зеленая, просто заглядение, десять ЗУ-23-2 (еще в смазке) – это мои родные еще по Карабаху. Пальцы потянулись к черным стволам родной ЗУ (в Карабахе ее ласково называли «Золушкой»). Перевожу ее из походного положения в боевое, пробую механизмы наведения, стволы мягко ходят во всех направлениях – сказка, песня в металле и огне. Скорострельная, легкая, мобильная (ее у Лабазанова потом возила даже «Тойота»), имела страшную огневую мощь, она даже не стреляла в обычном понимании, она буквально рычала, выплевывая 23-мм ОФЗ и БЗТ (осколочно-фугасно-зажигательные и бронебойно-зажигательные трассирующие) снаряды со скоростью 8 снарядов в секунду из обоих стволов. Пушки новые, к ним идут все комплектующие, начиная с чехлов-тентов и ЗИПов, заканчивая сменными стволами в длинных ящиках. Даже прицелы оказались на своем месте. По горькому опыту Карабаха, когда боевики-федаины попросту воровали прицелы, чтобы приспособить их к своим автоматам, так как от этого они якобы начинают более метко стрелять, я все же допустил оплошность, не настоял на том, чтобы прицелы до поры до времени снять. Публика оказалась одинаковой – один к одному. На двух ЗУшках уже отсутствовали прицелы.

Вечером с ребятами из спецподразделения, которые охраняют «тело» Автурханова, пьем пиво, когда вбегает посыльный: «Андрей, тебя Умар вызывает». Иду. Умар – худой и прямой за столом, рядом его брат. Ставят задачу: «Сейчас прибывает группа в количестве 30–50 человек, надо срочно обучить их работе на ЗУ-23-2».

А на дворе темная ночь, во дворе две лампы-«кобры» на столбе – вот и все освещение. Пытаюсь объяснить Умару, что обучают этому в учебках в армии несколько месяцев. Ладно, надо так надо, скрипя зубами, выхожу из кабинета. Спускаюсь во двор. Вот они, мои курсанты-«абреки» от семнадцати до пятидесяти пяти лет. С интересом разглядывают меня, одни с насмешкой, другие с любопытством, третьи (обкурившись анаши) – вообще расширенными зрачками.

Злой, начинаю объяснять им, что да как словами из «Руководства по назначению и боевому применению ЗУ-23-2», но через две минуты ловлю себя на мысли – несу чушь. Надо проще. И после слов «снаряд поступает на линию досылания в приемную коробку автоматической зенитной пушки АЗП 23-М… – перехожу на другой язык: короче, эта фиговина заходит в эту хреновину». Зная, что в такой темноте, не видя, что я делаю, и ни черта не понимая, они вряд ли за 30 минут чему-то научатся, я начинаю показывать метод заряжания пушки, опуская многие основные моменты, учитывая срочность данного мероприятия.

Апофеозом обучения явилось то, что после вопроса одного обучающегося – «а она вообще стреляет?», нервы мои не выдержали. Я решительно задрал стволы в небо и, нажав педаль стрельбы, всадил все 50 снарядов из одного короба в небо. До этого мало слушающие меня «курсанты школы «Выстрел» от неожиданности замерли и даже присели. Вылетел перепуганный Автурханов. В небе мерцающими звездочками вспыхивали разрывающиеся снаряды: срабатывали самоликвидаторы.

Должен признаться, что со многими из этих вчерашних крестьян у меня потом сложились хорошие, дружеские отношения. Запомнился ингуш Иса. Маленький (полтора метра), лет за 40, волосы вечно торчащие во все стороны, как у героя «мультяшки», руки в мозолях, лицо в морщинах, дома оставил жену и пятерых детей. Я подшучивал над ним:

– Иса, ты специально бросил детей и жену, сбежав на войну. Надоела, наверное, эта вечно требующая еды орава?

Рот растягивается в улыбке, обнажая редкие вкривь и вкось желтые зубы.

– Надоела!

Этот Иса впоследствии оказался самым толковым стрелком. Во время учений, которые я провел через неделю на импровизированном стрельбище на Терских холмах, он эффектно с первой очереди поджег пустую 200-литровую бочку из-под соляры, установленную как мишень на удалении около 1200 м. Бочка подпрыгнула, вспыхнула и покатилась по склону вниз. Танкисты и пулеметчики БТРов, которые также участвовали в этом соревновании от своих подразделений, были посрамлены.

По возвращении на базу я лично купил Исе пять банок пива и вручил перед строем.

В конце сентября после получения вооружения (БТРы, ЗУ-23-2, навалом АКМ – все новое) братья-чеченцы решили выйти на «тропу войны». Подняли всех по тревоге. Ночь, оживленное движение. Напряженность обстановки, казалось, материализовалась настолько, что ее можно пощупать руками. Кровь быстрее бежит и нервы напряжены.

Раздача боеприпасов происходит в селе Кень-Юрт. Отряд состоит из 200–250 человек, имеет 2 БТРа, 2 танка, 2 ЗУ-23-2. Каждый стремится ухватить побольше патронов и гранат, набирает этого железа столько, что становится тяжелее килограммов на 20. Пуля в такого попадет – неделю взрываться будет.

Беру свой лучший расчет с Исой, второй расчет – из местных, кень-юртовских. Второй расчет – люди случайные, особого желания воевать у них не наблюдается. Постоянно оглядываются в надежде сфилонить. Но после пламенной речи Бадрутдина перед строем на чеченском для боевиков и на русском для меня (стою в стороне, лениво курю), смысл которой – «разгромим этих дудаевских бандитов, ублюдков и выродков… сегодня решительный и последний бой…» и дальше в том же духе, мы выступаем в поход. С нами люди Руслана Лабазанова, Беса Гантемирова и, конечно, Автурханова.

Вышли на перевал. Внизу – село Первомайское. Легкий туман на перевале скрывает нас от возможных наблюдателей. Беру бинокль, колонну оставляем позади, сами небольшой группой осторожно проходим вперед. Веду наблюдение. Около поста – гаубица Д-30, около редкой лесопосадки – минометная батарея, в селе тихо и спокойно. Редкие машины, проезжающие мимо нас из села и в село, мы останавливаем, чтобы кто-нибудь не сообщил о нашем присутствии.

Внизу под нами окопы метрах в 200–250. Окопы пусты, отрыты брустверами в сторону противника. Перед нами у подножья хребта еще 2–2,5 км открытого пространства. Уже рассвело, и преодолеть это расстояние до околицы села, да еще с техникой, незаметно невозможно: потеряем фактор внезапности.

Предлагаю для начала уничтожить видимые цели – Д-30 и минометы. Из ЗУшки я не достану, снаряды через 2–2,5 км разорвутся не долетев до цели – сработают самоликвидаторы. Одному из командиров с черной повязкой на голове объяснил, что надо делать и показал цель. Подъехала, урча, «хламида» Т-62. Постояла минут десять, пуская облака сизо-черного дыма. Затем открылся люк башни танка, выскочил командир и подбежал почему-то именно ко мне.

– Андрэй, куда стрэлять?

– Ыды к командиру, он знаэт.

Убегает.

Еще через десять минут первый выстрел. Снаряд с хлопком и шелестом уходит в сторону села, через некоторое время отзвук взрыва доходит до нас. Все, надо искать укрытие, если из Первомайского ответит гаубица. Отбегаю ближе к своим ЗУшкам (одна ЗУ-23-2 была установлена по моей рекомендации в кузове ГАЗ-66, машина для этой установки легкая, при стрельбе ее раскачивало, но других машин не было, а мне необходима была мобильность). Мой расчет на месте, а расчета другой пушки на месте нет. Нервы напряжены, я же приказал всем расчетам находиться рядом с орудиями, в крайнем случае, присмотреть себе укрытие. Меня начинает колотить, громко матерюсь, вспоминая всех родственников этого зенитного расчета. Другие бойцы находят потерянный расчет, приводят ко мне, глаза, как у побитых собак. Они, оказывается, уже за соседнюю сопочку успели сбегать, на случай «как бы чего не вышло». Сменяю гнев на милость:

– Черт с вами, к установке!

Танк выстрелил еще два раза, не видя цели.

– Попал?

– Попал! — Куда?

– В центр сэла.

– Нормально, слов нет.

Что я еще мог сказать ему? На черта сдался этот центр села, на черта эти лишние жертвы? Потом этого танкиста свои же братья-чеченцы укоряли за эти выстрелы.

На этом «война» закончилась. Боевой дух иссяк не только у подчиненных, но и у командиров, несколько часов назад произносивших пламенные речи. Я понял, что на село пойти духу у них не хватит, хотя я осторожно предлагал различные варианты, в том числе и посадить пехоту на броню БТРов, на полной скорости ворваться на околицу села, перебить расчеты минометной батареи и гаубицы (казармы рядом) и так же быстро уходить – хоть логическое завершение операции какое-то будет. Смотрю – духа нет.

Все. Едем назад. На душе и тошно, и смешно: «А может быть к лучшему?!» Утро нового дня принесло свежесть в теле и мыслях. У крыльца несколько иномарок, две из которых выделяются – большой «Крайслер» с мордовскими номерами и двухместная, красного цвета «Феррари». Это приехал Руслан Лабазанов.

Высокий парень в американском камуфляже, перетянут ремнями портупеи, на поясе АПС в эбонитовой кобуре, «Узи» на ремне. Фигура крепкая, лицо волевое, коротко подстрижен, шаги твердые, но идет легко, сосредоточен. По бокам и сзади – охрана, такие же парни как на подбор, с черными повязками, вооружены все пулеметами ПК с отпиленными прикладами (как они впоследствии объяснили, приклады отпиливали, потому что неудобно с этими «дурами» ездить в машинах. Я с Русланом потом говорил о том, что так вести прицельную стрельбу на дистанции невозможно, а для ближнего боя, то есть стрельбы с рук, ПК не предназначен).

Совещание у Автурханова было посвящено разбору вчерашней операции в Первомайском. На нем начали выявляться какие-то разногласия между Лабазановым и Автурхановым. Как я понял, борьба Автурханова заключалась в захвате власти и получении субсидий у России, Лабазанов же основную ставку делал на конкретном участии оппозиции в больших операциях, так как был личным кровником Дудаева. Лабазанов вышел от Умара Автурханова мрачный.

Узнав поближе Руслана Лабазанова, я проникся невольным уважением к этому человеку с несгибаемой волей и упорством. Руслан Лабазанов, пользующийся большим авторитетом среди населения Чечни, недаром был прозван «чеченским Робин Гудом». Во время правления Дудаева и царившего повсеместно беспредела (особенно по отношению к русскому населению), Лабазанов пытался наводить порядок и поддерживать справедливость, руководствуясь собственными представлениями о них.

Порой его действия принимали жестокие и противозаконные формы. Так, в 1993 году к Руслану и его жене Тамиле прибежала босиком растрепанная русская женщина средних лет. Во время все увеличивающегося прессинга в отношении русскоязычного населения со стороны дудаевских силовых структур, а попросту банд с удостоверениями ДГБ (Департамент государственной безопасности), начался банальный грабеж русских в Грозном. Женщина – научный сотрудник одного грозненского НИИ – жила вдвоем с 18-летней дочерью. Они решили продать квартиру и уехать вглубь России к родственникам. Обратились за содействием к участковому милиционеру, проживавшему в том же доме. Клиент был найден. Сделка состоялась. А буквально через полчаса их ограбили и выкинули на улицу. Зная от знакомых о Лабазанове, женщина решила обратиться к нему, так как веры в правоохранительные органы Дудаева уже не было.

Ночными улицами лабазановские «тойоты» и «джипы» подъехали к дому, где жил участковый милиционер. Тот не ожидал, что русская женщина додумается обратиться за помощью к чеченцу. Парализованный страхом, он назвал всех, кто участвовал в ограблении, и был брошен в багажник автомашины. Люди Лабазанова отправились по названному адресу. После короткой схватки (бандиты были вооружены и действовали по удостоверениям ДГБ, возглавляемого Гелисхановым) бандиты были разоружены, оказавшие сопротивление – расстреляны на месте. Деньги вернули законной владелице.

Чтобы предупредить действия со стороны районного отделения милиции, Лабазанов нагрянул и туда. Начальнику РОВД объяснили, что случится с ним и его подчиненными, если с головы ограбленной женщины упадет хоть один волос.

Деньги на содержание своей группы Лабазанов получал от «воздушников» (людей, наживающихся на фальшивых авизо и других махинациях), в добровольно-принудительном порядке «убеждая» последних делиться. Из всех подразделений оппозиции группа Лабазанова была самая энергичная, боеспособная, с жесткой дисциплиной.

Родившийся в 1967 году, Лабазанов жил в Краснодаре, где и учился в институте. Был арестован по ст. 218 УК РСФСР (незаконное хранение оружия), но оправдан. В 1991 году после прихода к власти Дудаева устроил настоящий переворот в грозненском следственном изоляторе, освободил всех содержащихся там и пришел к Дудаеву, приведя с собой еще шестьсот человек. Был принят, обласкан, назначен начальником личной охраны «фюрера». Но с 1992 года у них пошли разногласия, вылившиеся весной 1994 года в кровавый конфликт во 2-м микрорайоне Грозного, когда все люди Лабазанова были обложены дудаевским спецназом. Лабазанов с боем вышел из города и примкнул к оппозиции, которую уже в то время возглавлял Автурханов.

Кровавый узел в Чечне затягивался туже. Дудаев понял, что Россия не останется в стороне. В Чечню потянулись наемники. Однажды Лабазанов остановил автобус, где вместе с мирными жителями ехали наемники из Дагестана. Предложил наемникам выйти из автобуса, те отказались. Тогда вышли мирные люди (женщины, старики, дети). Автобус с оставшимися в нем наемниками был расстрелян людьми Лабазанова из всего имеющегося у них оружия.

Несмотря на весенний погром Лабазанова во 2-м микрорайоне, его отряд продолжал быть боеспособной силой, питаемой ненавистью к Дудаеву и его окружению. Шамиль Басаев, будучи учеником Лабазанова, особой любви к «наместнику Аллаха» не питал, и были предпосылки, чтобы он объединился с Русланом против «Джорика», как они тогда называли Дудаева. В начале декабря 1994 года, когда окружение Дудаева жило в страхе перед возможным вводом российских войск на территорию Чечни, Басаев и Гилаев – уже полевые командиры крупных дудаевских подразделений – прибыли к Лабазанову на переговоры. Основной темой беседы была попытка склонить Руслана «под зеленые знамена имама Шамиля из-за угрозы русского вторжения». Лабазанов дал отрицательный ответ: «Не хочу проливать ни чеченской крови, ни крови простых русских солдат».

Тогда, как говорят осведомленные люди, Басаев и Гилаев попытались предотвратить ввод российских войск, пообещав передать Дудаева «тепленьким и связанным» российской стороне в обмен на обещание не вводить войска в Чечню. Ответ российской стороны был прост: «Военная машина запущена и остановить ее нет возможности».

Через три дня колонны российской техники потянулись по дорогам Чечни в направлении Грозного.

http://pikabu.ru/story/kavkazskie_plenniki_ili_rozhdestvensk...  -  ч1

Мороз на следующую ночь усилился, один солдат получил обморожение. Посты охранения по-прежнему не сообщали ни о чем подозрительном, поэтому комбат разрешил разжечь костры для обогрева личного состава. Ночь была очень тяжелая, за сутки бойцы съели по банке тушенки на пятерых и галете, запив чаем из топленого снега. Теперь к холоду, добавился еще и голод. Утро приближалось очень медленно. Постепенно небо становилось из черного серым. Все с надеждой смотрели на него, как будто ждали пришествия Христа, но оно по-прежнему было затянуто свинцовыми тучами, а вместо гула вертолетов тишину разорвал гул выстрела. За ним последовала автоматная очередь. Даже в предрассветной мгле было видно, как вытягиваются у всех лица от удивления и страха.

При окружении отряда чеченцы использовали старый партизанский способ: блокирующие группы прибывали и пробирались к отряду очень скрытно, маскируясь под людей, прибывших для заготовки леса, и несмотря на то, что они были обнаружены дозором разведчиков, контроль над ситуацией перешел к ним.

С поста первого охранения прибежал сержант Тупольский. Рукав его бушлата намок от крови, она крупными каплями падала на снег. Он сообщил:

- Товарищ майор, я ранен, рядовой Луговенко убит. Отряд, по-видимому, окружен!

Пока ему вкалывали промедол и перевязывали, отряд занял круговую оборону. То здесь, то там вспыхивали перестрелки. Надев белые маскхалаты, разведчики готовились к бою. Туман был густой, нападавшие не видели разведчиков, лежавших на открытой местности, но и нападавших не было видно за деревьями. Тяжелые мысли лезли в голову разведчикам. Они думали, что этот первый бой будет для них последним. Помощи ждать неоткуда, а в плен спецназ не сдается.

Так прошло полчаса, затем снизу кто-то крикнул:

- Эй, десантники! Вы окружены. Предлагаем вам сдаться. Иначе вы все будете убиты!

Другой голос продолжал:

- Нас здесь более тысячи человек! Вам не уйти! Сейчас подтащим минометы и сделаем из вас фарш!

Такое развитие событий никого из разведчиков не радовало. Комбат дал команду офицерам и радисту собраться в центре поляны, для принятия решения о дальнейших действиях. Выбор был невелик - либо плен, либо пусть радист передает, что все они там в Центре козлы, а мы хотим умереть известными героями России. Можно еще было попробовать прорваться, но, имея на руках двух раненых и тела двух убитых, это было нереально, а бросать их нельзя.

В Центр пошла радиограмма:

- Веду бой в окружении, прошу помощи и эвакуации.

В Моздоке, получив радиограмму, забегали все. Начальник разведки с командиром бригады требовали от командования авиации выслать вертолеты для эвакуации и поддержки огнем попавшего в тяжелое положение отряда.

Если бы наши вертолеты были оборудованы приборами, позволяющими производить посадку и вести огонь в тумане, отряд бы был эвакуирован, а чеченцев бы так проутюжили, что во всех ближайших аулах был бы объявлен траур. Но, увы, наши вертолеты таких приборов не имеют, зато имели год выпуска более ранний, чем года рождения солдат срочной службы. В авиации по погодным условиям было отказано.

В таких условиях Центр отряду помочь не мог, о чем немедленно отправили шифровку:

- Держитесь, эвакуируем при первой же возможности!

Получив радиограмму, комбат задумался, долго молчал, а затем произнес:

- На переговоры пойдет майор Холодов! Постарайся выиграть время! Хотя бы сутки.

Парламентер начал медленно спускаться на встречу с чеченцами. Полученного инструктажа для ведения переговоров было явно недостаточно, но что поделать. В состав отряда входили порядочные офицеры, которые отлично умели отдавать и выполнять приказы, но они совершенно не умели вести переговоры. Их этому просто не учили за ненадобностью. Чеченские полевые командиры наоборот, имели богатый опыт в подобных процессах, межклановая борьба, бандитские разборки и традиционный кавказский менталитет давали им огромное преимущество.

Произошел короткий, но жесткий разговор, с элементами уголовных понятий, в результате которого разведчики не смогли использовать свои преимущества. В особенности пленных, которых можно было использовать в качестве заложников и шантажировать чеченцев тем, что в случае штурма заложники будут немедленно убиты. Чеченцы стали давить на то, что они окружили десантников тройным кольцом окружения. Рассказывали о минометах, которых на лошадях скоро будут подвезены сюда.

- Если через полчаса не сдадитесь, то вас начнем расстреливать из минометов, потом штурмуем, не оставив никого в живых.

- В случае сдачи в плен гарантируем жизнь и возвращение на родину!

Поднявшись к своим, Холодов рассказал обо всем командиру отряда. Споров не было. Комбат выслушал мнение каждого, подавляющее большинство решило, что необходимо сдаться.

В центр послали шифровку:

- Плен!

После чего уничтожили шифроблокноты, прострелили из автомата радиостанции. Перекурили, и медленно, в колонну по одному начали спускаться с горы, складывая оружие и снаряжение к ногам чеченских полевых командиров.

Разведчиков, складывавших оружие и снаряжение, встречали очень настороженно, под недремлющим оком сотни стволов. Боевикам не верилось, что разведчики согласились сдаться в плен, они побаивались подвоха со стороны разведчиков, поторапливали спускающихся, вслушивались в шум леса. Может быть, ожидали подлета вертолетов, хотя при всем желании из-за сильного тумана прицельного удара вертолеты нанести бы не могли, а может быть, думали, что это отвлекающий маневр, и сейчас другая группа разведчиков заходит им в тыл, чтобы уничтожить. Разговоров между разведчиками и боевиками не происходило, они молча смотрели друг на друга, пока не сдал оружие последний разведчик. Это был рядовой контрактной службы Юрин. Когда он встал со своей позиции всего в двадцати метрах от главного полевого командира (к сожалению, его имя осталось неизвестным) со снайперской винтовкой, аккуратно положил ее возле кучи оружия и начал снимать с себя снаряжение, полевой командир спросил его:

- Ты все это время держал меня на мушке?

- Да.

- А почему не стрелял?

- Команды не было.

Не знал Юрин, что эти слова впоследствии спасут ему жизнь.

Когда боевики убедились, что все разведчики разоружены, то мгновенно осмелели, приказав разведчикам ждать чуть в стороне одной группой, начали стягивать блокирующие отряды. Всего боевиков оказалось более 200 человек, и вооружены они были довольно разнообразно, от дедовских двустволок до пулеметов и РПГ. Снаряжение тоже было разным. Были боевики, опоясанные пулеметными лентами в стиле революционных матросов, а были и в современных разгрузках, какие в то время носили только элитные подразделения МВД России. Когда все отряды боевиков собрались, двинулись в путь. Погибших сначала несли с собой, но когда в воздухе послышался рокот вертолетов, чеченцы занервничали, разведчикам было приказано закопать тела погибших Дьяконова и Луговенко, однако сделать это было невозможно из-за промерзшей земли, поэтому разведчики смогли только закидать их снегом, местные жители позже их похоронили. Забрать то, что осталось от их тел, удалось родителям только в конце зимы.

Через час приполз грузовой фургон, которым перевезли всех пленных в село Алхазурово, в подвал дома одного из полевых командиров. Здесь разведчикам грозила расправа местных жителей, когда разведчиков переводили из фургона в подвал, собралась огромная толпа, которая порывалась избить пленных разведчиков, а когда они увидели майора Дмитриченкова в форме летчика, то озверели совсем. Охране не удалось сдержать натиск толпы, и она с криками “Летчик! Летчик!” бросилась на бедного майора и начала рвать на нем одежду и избивать. С трудом удалось охране отбить капитана у местных жителей и завести в подвал. Досталось также контрактнику Юрину, когда спросили, есть ли среди пленных контрактники, Юрин смело вышел вперед. Местные жители стали требовать расстрелять его. Надо отдать должное Юрину, он не упал перед ними на колени, не просил пощады, а спокойно сказал:

- Раз надо, то стреляйте.

Но тут вышел полевой командир, тот самый, которого Юрин держал на мушке, и произнес короткую, но эмоциональную речь на чеченском языке, показывая руками на Юрина, после этого толпа несколько остыла, и Юрин был препровожден в подвал к товарищам по несчастью. (К сожалению, в последующем он вел себя не так стойко).

Надо заметить, что в начале войны, чеченцы больше всего ненавидели летчиков и контрактников. Первых за то, что эти, как они считали, щуплые интеллигенты, сидя в своих самолетах и вертолетах, бомбили все подряд, убивая вместе с защитниками Чечни ни в чем не повинных женщин и детей, видя с высоты только красивые разрывы бомб и снарядов, и совершенно не задумываясь о том, какое горе и страдание они несут людям. А контрактники вызывали ненависть, потому что они, по мнению чеченцев, пришли на эту войну добровольно, в отличие от солдат срочной службы и офицеров, обязанных выполнять приказы командования.

Неизвестно, чем бы закончилось противостояние местных жителей и боевиков, охранявших пленных, и как долго бы те смогли удерживать взбесившуюся толпу. Внезапная погрузка пленных в автобус прервала это противостояние.

Под усиленным конвоем автобус с зашторенными окнами тронулся в путь.

“Грозный, Грозный...” - это были единственные реплики охраны, понятные пленным, поэтому все решили, что их везут именно туда. Глаза у бойцов повеселели, хотя у каждого в душе шевелилась страшная мысль: “Добровольная сдача в плен - это предательство...” На одной из остановок из автобуса вывели офицеров и впервые задали вопрос:

- Зачем Вы к нам пришли?

Немного “поговорив по душам”, задали следующий вопрос:

- Кто командир?

Прихрамывая, вышел из строя Иванов. Его отвели от строя, и больше к остальным он не возвращался. Вслед за ним вывели одного из радистов, который также к остальным больше не вернулся. Их все время держали и допрашивали отдельно.

До Грозного автобус так и не доехал, конечной точкой его маршрута стал СИЗО Шалинского ДГБ (бывший СИЗО РОВД Шали), где пленные были “радушно” встречены начальником Шалинского отдела ДГБ Абу Мовсаевым (сейчас зам. министра Шариатской безопасности республики Ичкерия). Прием был достоин “клиентов”, так щедро снабдивших местных боевиков оружием, боеприпасами и снаряжением, которых после “приветственной” речи Мовсаева сразу развели по камерам в лучших традициях армейской гауптвахты, офицеры отдельно, солдаты - отдельно.

Сразу же по горячим следам начались допросы, людей забирали по одному из камеры, и товарищи прощались с ними, как навсегда. Возвращавшимся задавали один вопрос:

- Били?

С первыми допросами, первыми синяками и кровоподтеками приходило осознание, что это, увы, серьезно и надолго. Первоначально разведчики выдавали себя за 44 ПДБ из Волгограда, однако скрыть что либо от чеченских следователей было трудно, потому что, во-первых, работать они умели, ведь половина из них в недавнем прошлом была частью огромного и мощного аппарата КГБ СССР. Надеюсь, никто не будет отрицать, что одна из лучших спецслужб мира имела хорошо подготовленных следователей, во-вторых, когда допрашивается около полусотни человек, любая ложь неминуемо будет раскрыта, для этого достаточно сопоставить показания допрашиваемых. Но главная причина в том, что в бою и в плену разные люди ведут себя по-разному. И безразличие к своей жизни меняется на страх ее потерять. Нашелся предатель. Не вызывает сомнения, что в скором времени следователям было известно даже количество крыс на продуктовом складе в пункте постоянной дислокации бригады специального назначения. А вот с майором Дмитриченковым у следователей получалась нестыковка, потому что никто толком не знал, с какой целью он находился в отряде. Показания же самого Дмитриченкова, что он пошел с отрядом за компанию, следователей не устраивали. Они хотели во всем найти логику. Раз он является заместителем командира батальона по воздушно-десантной подготовке, то, следовательно, он занимается поиском площадок десантирования и требовали от него показать их на карте, но майор упорно отвергал эту версию и настаивал на своей.

Крепкий орешек, не колется, решили следователи и продолжали вести допросы. Иногда людям казалось, что главное во всех этих допросах не военные тайны и секреты, а “промывание мозгов”.

- Зачем Вы сюда приехали?

Тем, кто уже побывал на допросах, “промывали” мозги в камерах силами охранников. Удар в дверь и окрик:

- Зачем Вы сюда пришли?

После такой интенсивной обработки, разведчики задавали себе и друг другу только один вопрос. Нет не тот, что им задавали чеченцы. А другой, более важный для них:

- Чем все это закончится?

Через день уже с утра “отряд” поджидали корреспонденты, которых ДГБ успело оповестить и собрать за ночь. Вопросы, вопросы, вопросы, на разных акцентах, но суть их одна и та же:

- Зачем Вы сюда приехали?

Пленных выстраивали во дворе СИЗО, затем допускали корреспондентов. После вступительной речи представителя ДГБ (обычно был Мовсаев) корреспондентам разрешали вести съемку и брать интервью под бдительным надзором охранников. Так прошло примерно две недели. Однажды днем пленные были выведены в тюремный дворик, затем загружены в открытый КАМАЗ и вывезены в новое место содержания - городок бывшего Шалинского танкового полка, где были размещены в одном из подвалов уцелевших домов. На подъезде к полку все наблюдали, как пара СУ-25 разгрузилась на гауптвахту, где планировалось разместить пленников. Смену места нахождения боевики объяснили заботой о жизни военнопленных, которые могут попасть под бомбежки своей же авиации, хотя на самом деле это были попытки замести следы отряда, во избежание проведения федеральными силами специальных мероприятий по освобождению пленных.

Упрятав пленных в подвал, сотрудники ДГБ решили попробовать завязать радиоигру с центром, но у них ничего не получилось, потому что хоть и много им удалось узнать, но программы радиосвязи были уничтожены сразу. Затея с радиоигрой провалилась. На людей пытались давить методом “воспитания через родителей”. Все были обязаны написать домой письма с указанием места нахождения и требования прибыть к ним родителей.

В один из дней в подвал спустились люди с видеокамерой в гражданской цивильной одежде - представители прокуратуры Чеченской республики. Каждый из пленных был снят на видеокамеру и каждому были предъявлены обвинения согласно уголовного кодекса Чеченской республики в геноциде, массовых умышленных убийствах и др. Таким образом, нависла реальная опасность быть убитым или, в лучшем случае, провести остаток своих дней за решеткой. Все это имело огромный моральный эффект, накладываясь на информацию, забивавшуюся ранее в головы военнопленных. Впрочем, само понятие “военнопленные” боевики не применяли, так как считали, что война не объявлена, и поэтому все военнослужащие Российской Федерации на территории Чеченской Республики являются преступниками.

За все эти и последующие дни пресса не обходила отряд вниманием, иногда в день было по два позирования. Отряд становился “отдельной показательной ротой военнопленных”.

С возвращением в СИЗО спустя несколько дней возобновились допросы. Хотя отношение охраны к своим опекаемым было относительно лояльным, ведь большинство ее составляли мужчины старше тридцати лет, всю жизнь прожившие в СССР, отслужившие в армии, некоторые из них даже воевали в Афганистане, но и они не упускали момента задать извечный вопрос и изложить свою точку зрения на эту войну:

- Зачем Вы пришли к нам? Не с войной, а с деньгами к нам надо было идти, тогда бы мы согласились остаться в составе России, но лучше войти в состав Америки, там зарплата в долларах.

Но вот охранникам из числа молодежи было необходимо утвердиться (иногда после выкуренного косяка) и мишенью этих “утверждений” становились охраняемые. Очень им хотелось сломить волю пленных, унизить их личное достоинство, особенно офицеров. Потому, что они значительно превосходили их по физическим и интеллектуальным качествам. Самым изощренным способом считалось вывести кого-либо из пленных на расстрел, заставить копать себе могилу, а затем, “разочаровав” тренировочным заходом, завести в камеру. Копать, конечно, копали, плен, есть плен, ничего не поделаешь, но пощады не просил никто. Через некоторое время, по-видимому, поняв безнадежность своей затеи, охранники от подобных мер отказались, и даже начали относиться с некоторой долей уважения к своим подопечным. Самым авторитетным представителем из пленных был майор Холодов. В связи с тем, что Иванов содержался отдельно, он взял на себя всю ответственность командира, к тому же он проходил службу в Афганистане в одно и тоже время, и в одной провинции, что и брат Абу Мовсаева. Холодов почти каждый день вызывался на допросы, и все свежие новости доходили до камер именно через него и от него. Каждое возвращение Холодова с допроса ждали как пришествия Христа:

- Что же скажет он на этот раз?

В один из вечеров Холодов принес новость:

- Приехали родители!

Приехали мамы и папы за своими великовозрастными детьми. Среди пленных стали поговаривать об освобождении при помощи родителей. Боевики достигли своего: встреча с родителями широко освещалась корреспондентами. Слезы, слезы, слезы - на видеозаписях того времени хорошо видны стыдливые взгляды ребят:

- Простите нас, родители, за доставленные унижения и трудности.

Встреча с родителями, тем не менее, укрепила моральные и физические силы людей. Кое-что из продуктов родители смогли привезти. Ведь скудный тюремный паек помогал разве что только не умереть от голода.

Тем не менее, Абу Мовсаев заявил, что не сможет отдать детей родителям. Горе последних от этих слов невозможно описать. Но разве они могли знать, что переговоры об обмене разведчиков на задержанных боевиков, уже давно велись между представителями федеральных сил и чеченским руководством, и договоренность об этом была достигнута. А родители были нужны лишь для того, чтобы лишний раз показать всему миру какие чеченцы великодушные, а российскую армию представить “военизированным детским садом”. Сказать нечего, пропагандистский трюк на грани гениального.

Захлопнулась дверь за спиной майора Холодова.

- Завтра обмен! - сказал он, не скрывая свой радости.

Эта короткая фраза привела пленных в ликование, в эту ночь уже никто не спал. Утром всех опять построили во внутреннем дворике, но уже с матрасами и шинелями. Заставили все это тщательно вытрясти и вновь занести в камеры. После этого всех погрузили в автобус с зашторенными окнами, и он повез разведчиков на встречу возвращавшую в жизнь.

Доехав до условленного места обмена, пленных расположили в здании школы. Ждать пришлось несколько часов. В это время шли окончательные переговоры и уточнялись списки обмениваемых. Неожиданно пленных перевели в подвал для “безопасности”, а оттуда сразу в автобус. В автобусе на первом сидении сидел командир бригады и Ким Македонович Цоголов. Освобождение!

Доехав до моста автобус замер. Через мост переходили в колонну по два, казалось, мост будет тянуться вечно. Тяжела дорога из небытия в жизнь. Кто-то плакал...

На другой стороне моста бывшие пленные грузовиком были доставлены на площадку приземления к вертолетам. Винты закрутились. Однако одиссея отряда майора Иванова не закончилась: в плену продолжал оставаться один человек - майор Дмитриченков. Но в спецназе своих не бросают. В апреле 1995 года обменяли и его.

Так закончился один из самых трагических эпизодов армейского спецназа. Эта история имела счастливый конец. Поэтому винить в случившемся никого не надо, да и не вправе мы это делать. Мне часто приходилось слышать вопросы:

- Почему Басаев в Буденовске и Радуев в Первомайском в плен со своими отрядами не сдавались? Хотя против них была брошена вся мощь федеральных сил.

Ответ на этот вопрос прост:

- Для них это была война без правил. А мы пытались воевать, имея в одной руке свод законов Российской Федерации, а в другой боевой устав сухопутных войск. Это все равно, что играть в футбол по шахматным правилам. Потому и проигрывали. А что касается отношения общества к участникам данной истории, то оно будет меняться еще не раз. Они будут превращаться то в героев, то в предателей, в зависимости от отношения общества к своей армии и к чеченской войне. Но остались еще и сами участники этих событий, один на один со своими воспоминаниями. Днем они говорят себе:

- Всё! Забыли, перелистнули!

Но ночью, в кошмарных цветных снах, опять приходят горы, плен, допросы, Абу Мовсаев, и то, как они копают себе могилу...

Вашему вниманию одна из неоднозначных статей, горячо любимого мной, журнала Солдат Удачи. Номера 53,54/99. Автор - Вячеслав Дмитриев.

В январе 1995 года весь мир с замиранием сердца следил за трагедией, разыгравшейся в Чеченской республике. Уже горели танки на улицах Грозного, усыпанного трупами солдат и офицеров Российской армии. Сама армия по всем правилам военной науки по сантиметру вгрызалась в российский город на российской, но не подконтрольной нашему правительству территории. Россия вползала в Чеченскую войну. Телевизионные программы новостей всего мира начинались репортажами о тех грозных событиях. Но кроме этой огромной трагедии, затмившей собой все остальные, была еще одна, менее заметная на фоне грозненских событий, но от этого не менее трагичная и ломающая людские судьбы. Для специалистов в военной области она говорила очень многое. Информационные программы, лишь мельком, не заостряя внимания, передали, что в горах, на юге Чечни, боевикам удалось взять в плен около полусотни российских десантников.

Только все, кто имеет хоть какое-то отношение к военной разведке знали, что это были не десантники. Это был армейский спецназ. Его еще называют спецназом Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба.

Что могут полсотни спецназовцев? Их, конечно, мало, чтобы взять штурмом, даже взводный опорный пункт, но в определенных условиях и при хорошем руководстве они могут совершить переворот в какой-нибудь банановой республике или борющейся за право называться ею, как, например, Чечня. Тогда почему они ничего не смогли сделать в горах, выполняя задачу по своему прямому назначению? Наверное, пришло время рассказать о тех событиях правду.

Думаю не раскрою военной тайны, назвав настоящие фамилии некоторых участников тех событий, поскольку не стоит скрывать от товарищей по оружию то, что давно известно врагу. Лишь фамилии некоторых участников, продолжающих службу в военной разведке, я привожу с изменениями.

31 декабря 1994 года посадочным способом в горах недалеко от села Комсомольское была высажена группа 22-ой бригады Специального Назначения под командованием майора Холодова с задачей вести разведку путей подхода боевиков из горных районов к Грозному, проведения диверсий (подрыва ЛЭП), постановки засад и минирования дорог.

Неприятности начались сразу же при десантировании с вертолета посадочным способом, потому что во-первых: вертолетчики не пытались ввести в заблуждение чеченцев, скрывая ложными посадками точное место десантирования группы; во-вторых: вертолеты сели совсем не там, где планировалось, из-за чего у группы ушло некоторое время на то, чтобы сориентироваться на местности и определить свою точку стояния; и третье, самое неприятное: группа сразу же была замечена местными жителями, которые не замедлили сообщить в ближайший отдел Департамента Государственной Безопасности Чечни о высадке диверсионной группы федеральных войск.

За неделю до нового года в горах выпал снег, и следы группы, куда бы она ни направилась, не заметить мог разве что слепой. Днем слегка подтаивало, а ночью мороз схватывал железной хваткой все в округе. Снег покрылся ледяной коркой, и продвижение группы стало очень медленным, поэтому нет ничего удивительного, что в скором времени на хвост группе сели сотрудники ДГБ. Теперь уже ни о каком выполнении задания не могло быть и речи. Начались гонки.

Изматывающими личный состав переходами пытались оторваться от преследования, но это было невозможно сделать по нескольким причинам. Нагруженные боеприпасами и взрывчаткой под завязку, не считая теплых вещей и валенок и ватных спальных мешков, люди едва передвигали ноги, а, упав в снег, не могли встать без посторонней помощи. Преследовавшие их чеченцы были у себя дома и шли налегке, отчего имели большую скорость передвижения при меньшей затрате сил. Но больше всего делала невозможным уйти от преследования “бизонья тропа”, остававшаяся за группой. Оторвись они хоть на сутки пути, их все равно бы настигли.

На каждом привале командир группы майор Холодов слал в центр радиограммы следующего содержания:

- Ухожу от преследования, выполнение задания невозможно, требую срочной эвакуации!

В первый день ответа на радиограммы не последовало. Затем пришла обескураживающая шифровка:

- Продолжайте выполнение задания, поздравляем старшего лейтенанта Исаакова с присвоением очередного звания капитан досрочно.

Все последующее время переговоры напоминали разговор слепого с глухим.

Группа:

- Требуем эвакуации!

Ответ:

- Продолжайте выполнение задания.

По прошествии нескольких лет после тех событий, с нынешним опытом, я понимаю, что будь майор Холодов похитрее и дай радиограмму об успешном выполнении задания, да еще о дополнительно проведенной засаде, его бы незамедлительно эвакуировали, встречая на большой земле как героя. Никто бы даже разбираться не стал, правда это или нет. Армии нужны были герои, а перед Москвой нужно было прогнуться, поскорее доложив о своих успехах.

Майор Холодов этого-то как раз и не понимал, а сообщить ему об этом напрямую никто не решался.

В Моздоке заместитель командира по воспитательной работе по кличке Хрюша даже провел по этому поводу собрание, обвинив майора Холодова в пассивности, чуть ли не в трусости.

Когда стало ясно, что от Холодова нужных радиограмм не дождешься, в срочном порядке подготовили еще один отряд из двух групп, в состав которого вошли командир батальона майор Иванов и почти все управление батальона.

Нагрузив боеприпасами еще больше, чем группу Холодова, через двое суток после Нового Года этот отряд также на вертолетах забросили в горы для соединения с группой Холодова и выполнения совместных разведывательных задач.

Во главе отряда теперь был опытнейший майор Иванов, отвоевавший в свое время два срока в Афганистане и очень неплохо. За Афган он имел три ордена Красной Звезды.

Кроме него в управление отряда вошли майор Хопров, тоже имевший опыт Афганистана, и майор Дмитриченков. Дмитриченков был заместителем командира батальона по воздушно-десантной подготовке. Его присутствие в отряде было совершенно ни к чему, он поехал туда потому, что рядовой Попов был ранен на занятиях, проводимых именно этим майором. Естественно, этого командир бригады Дмитриченкову не простил и попрекал при каждом удобном случае. Последнему хотелось как-то загладить свой проступок и он попросился в этот отряд. Командир батальона относился к нему с уважением и не отказал.

Такое усиление положительно сказалось на боевом духе, но мобильность отряда стала совсем плохой. Людей стало больше. Во главе отряда теперь стояли опытные люди, возраст которых был далеко за тридцать. Правда, особым здоровьем они не отличались. Командир отряда вообще хромал из-за полученного в Афганистане ранения.

Еще не обнаружив открытого преследования, у разведчиков появилось ощущение нависшей опасности: странные тени и звуки ночью, заставляли разведчиков открывать огонь из бесшумного оружия, а срабатывание мин, поставленных на тропе за отрядом, говорили о том, что хвост не отставал ни днем, ни ночью. Наконец преследовавшие отряд чеченцы совсем обнаглели и в открытую приблизились к отряду на дальность до 200 метров.

Это была наглость, которой командир батальона терпеть не стал. Тыловому дозору была поставлена задача провести засаду и задержать преследователей.

Группа старшего лейтенанта Быстробегова, находившаяся в тыловом дозоре, замаскировавшись в удобном месте, стала ждать преследователей. Вскоре появилось двое чеченцев пешком, в белых маскхалатах. Вооружены они были охотничьим ружьем и карабином СКС.

Неожиданно появившийся перед ними Быстробегов поверг их в шок, а завалить на землю и связать двух человек для специалистов не представляет особого труда. Рослый гигант, прапорщик Паршонков, стукнув их лбами друг о дружку, завалил в снег, крикнув солдатам:

- Ну что вылупились? Связывайте!

Быстро связав, чеченцев отволокли к командиру батальона. Допроса не было, они сами рассказали, все что знали. Эта информация была нерадостной для отряда. Они сообщили, что об отряде давно известно, и что за ним следят представители ДГБ и, якобы представители оппозиции, которые хотят провести отряд в Урус-Мартан, где находится их Центр.

Кроме этого, они рассказали еще много интересного об организации вооруженных формирований на юге Чечни. Все это было немедленно зашифровано и отправлено в центр.

Полученные данные заставили начальника разведки принять решение об эвакуации отряда. В Москву уже было о чем докладывать. Поэтому отряду дана была радиограмма о выходе в точку эвакуации. Это была ровная поляна на вершине одной из небольших гор.

Получив шифровку, спецназовцы обрадовались и двинулись в сторону площадки эвакуации, по чистой случайности проскочив между двумя отрядами ДГБ. Продукты питания почти закончились, костров, чтобы не обнаружить себя, не разводили, а спать ночью в спальном мешке, когда от дыхания он становится влажным, а затем мокрым, невозможно. Бойцы и командиры вымерзали до такой степени, что, проснувшись, с трудом могли пошевелить замерзшими руками и ногами, а спальный мешок превращался в сплошной ледяной кокон, выбраться из которого очень трудно. Даже пленные чеченцы были удивлены теми условиями, в которых приходилось действовать спецназовцам. Сами они имели легкие спальные мешки из лебяжьего пуха, и через двое суток в горах у них шла замена.

К полудню 06.01 отряд вышел на указанную вершину для эвакуации. Небо было чистым и оставалось таким еще три часа. Площадка позволяла посадить одновременно три “вертушки”. Радист “продавил” в Центр: “К эвакуации готовы!” Центр ответил: “Ждите!” Ждали два часа. Эфир молчал. Наконец, новое радио: “Эвакуация невозможна ввиду отсутствия погоды.” Посоветовавшись с командиром группы, командир отряда принял решение - пока есть погода в районе площадки эвакуации, подняться на ближайшую вершину Тамыш (отм. 835) и на ней дождаться улучшения погоды на аэродроме взлета. Если же погода не изменится к лучшему, было решено двигаться в направлении на юг или юго-запад с целью поиска новой площадки эвакуации, более удаленной от Комсомольского и Алхазурово. Однако к вечеру 06.01 погода ухудшилась в районе ожидания. Сутки шли без происшествий. Погоды не было, в округе было тихо. Все это укрепляло в мыслях о том, что, может, обойдется, чеченцы нападать не решается. Так далеко в горы они не полезут, пока они соберут по аулам ополчение, мы будем уже на большой земле. Может, они вообще не захотят лезть в горы штурмовать каких-то диверсантов, присутствия которых никто, кроме пленных, не почувствовал.