metabolizzka07

После бабушкиной смерти я разбирала её квартиру и нашла старую ножную машинку, на которой в детстве училась шить.

Машинка стояла у окна и выглядела почти так же, как пятнадцать лет назад: тяжёлый чёрный корпус, потёртый золотой узор, широкая чугунная педаль под столом.

От педали кожаный ремень шёл к большому маховику.

Никакого мотора и провода у неё не было. Чтобы игла двигалась, нужно было качать педаль ногами.

Бабушка учила меня шить лет с двенадцати.

Первые минут пять мне всегда нравилось. Потом я начинала торопиться, тянуть ткань и уводить строчку к краю.

— Не гони, — говорила бабушка.

Обычно она успевала остановить меня раньше, чем я сама замечала, что шов опять пошёл криво.

После её смерти машинку никто не хотел забирать. Мама сказала, что она слишком тяжёлая, а мне в квартире ставить её было некуда.

Мы решили пока оставить машинку на месте.

На второй день я открыла нижний ящик стола и нашла кусок плотного бежевого льна.

Когда-то мы собирались сшить из него простую сумку. Один бок был прострочен до конца, второй — примерно наполовину.

Я узнала свою строчку сразу.

Первые сантиметры шли почти ровно, потом постепенно уходили влево. На последнем стежке торчал длинный хвост белой нитки.

Я даже вспомнила тот вечер.

Мне позвонила подруга, я убежала во двор и пообещала бабушке закончить потом.

Почему ткань пролежала у неё столько лет, я не знала.

В ящике оставалась старая катушка белых ниток.

Я заправила верхнюю нить, проверила шпульку и несколько раз медленно нажала на педаль, пока ткани под иглой ещё не было.

Механизм работал.

Только после этого я положила лён под лапку.

Продолжать шов не стала.

Ткань так и оставила на столе возле машинки.

Ночевала я в соседней комнате.

Утром шов был длиннее примерно на ладонь.

Я долго смотрела на него и сначала решила, что вечером сделала больше, чем помню.

После похорон дни плохо отличались друг от друга: коробки, документы, звонки родственникам. Несколько движений педалью вполне могли выпасть из памяти.

Но новая часть шва тоже постепенно уходила влево.

Это я заметила уже на кухне, когда отнесла туда ткань.

Весь день машинку не трогала.

Перед сном всё-таки вернула лён под лапку.

Педаль поставила ровно и приклеила узкую полоску малярного скотча: один конец к краю педали, второй — к неподвижной части станины.

Если педаль качнётся, скотч должен был порваться.

Утром скотч был разорван.

Шов дошёл почти до угла.

Я села на стул и только тогда заметила маленькую свежую точку на подушечке левого указательного пальца.

Таких уколов у меня в детстве было полно.

По отдельности всё ещё можно было объяснить.

Скотч мог плохо приклеиться.

Палец я могла задеть вечером.

Педаль могла сдвинуться случайно.

Третью проверку я придумывать не стала.

Сняла ткань и скинула кожаный приводной ремень с большого колеса.

Теперь педаль могла двигаться сколько угодно, но маховик и игла от неё уже не вращались.

Той ночью я несколько раз просыпалась от машин во дворе.

Утром шов остался прежним.

Я собрала вещи и решила забрать заготовку с собой.

До края оставалось сантиметров пятнадцать.

Дома она пролежала в сумке почти неделю.

Потом я зачем-то купила новую катушку белых ниток.

В следующую субботу снова приехала в бабушкину квартиру.

Машинка стояла у окна. Ремень всё ещё висел снятым сбоку.

Я надела его обратно.

Новую катушку оставила запечатанной в сумке рядом со столом.

Лён вернула под лапку.

Закончить собиралась утром.

Уже сама.

Проснулась я на рассвете в кресле у окна.

Сначала не поняла, почему вообще там спала.

Потом увидела машинку.

Ремень был на месте.

Новая катушка стояла на штырьке сверху.

Прозрачная упаковка лежала в мусорной корзине.

Льняная сумка была прострочена до конца.

Я подошла ближе.

Последние пятнадцать сантиметров снова уходили влево.

Не так, как шила бабушка.

Так шила я.

На правой ступне осталась бледная полоса от края чугунной педали.

Я не стала искать объяснение или устраивать ещё одну ночь.

Сняла катушку, обрезала хвост нити и сложила сумку.

Машинку в итоге забрала мама. Поставила у себя в кладовке и по моей просьбе сразу сняла ремень.

Я не объясняла зачем.

Сумкой я иногда пользуюсь.

Шов на одном боку кривой почти по всей длине.

Есть только маленький участок ближе к середине, где он становится ровнее, а потом снова уходит к краю.

Бабушка всегда успевала положить ладонь поверх моей и немного поправить ткань.

Теперь я иногда смотрю на этот ровный кусочек и не могу вспомнить, был ли он там раньше.