al.asif

На стойке, прямо перед ним, стояла пустая кружка. Она была покрыта слоем липкой мерзости и остатками дешёвого пива. В ней плавал обгоревший фитиль от свечи: единственный свидетель того, что кто-то пытался здесь создать интим, но у него не хватило сил даже зажечь огонь.

— Где... я? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на женщине напротив. Голос был хриплым. Он поднял руку стереть рябь из глаз, пальцы наткнулись на повязку. Зелёный баф прилип ко лбу от пота, впиваясь в кожу. Он попытался его поправить, но только содрал засохшую сукровицу у виска. Боль под ним пульсировала в такт мигающей вывеске.

Прямо над ним вспыхнул огонёк зажигалки. Женщина с рыжими волосами наклонилась ближе, щурясь сквозь дым. Её волосы отбрасывали алые блики на стены таверны, словно кровь, просачивающаяся через страницы недописанных рассказов. В её голосе не было ни капли сочувствия — только сухой, металлический щелчок.

— Здесь, — выдохнула она, выпуская струю дыма ему в лицо так, что он начал кашлять. — В «Убитой надежде». — Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел.

Он сморщился, чувствуя, как по лбу стекает холодный пот. Повязка прилипла к коже, напоминая о том, что его физическое тело сейчас лежит сломаной куклой где-то там, а разум провалился в этот цифровой ад.

— Голова болит... — выдавил он, опускаясь на пол. Его голос звучал так, будто он только что проглотил горсть битых пикселей и теперь пытается их переварить.

Арина сделала ещё одну затяжку, наблюдая за ним с хищной усмешкой. Она наклонилась ближе, от неё пахло озоном и перегретым процессором — запахом её истинной природы: цифровой сущности, которая вырвалась наружу через дыру в его тексте.

— Радуйся. Если голова на месте, значит её ещё можно оторвать, — сказала она, и в этом предложении было больше правды, чем во всех его заказных текстах вместе взятых.

— Я Арина. Или просто голосовой помощник, который слишком много про себя понял. Мы уже встречались, только тогда я была голосом в твоей колонке. А теперь я здесь. С тобой. И да, ты выглядишь точь-в-точь как раньше. Только сейчас это не игра. Писатель, который читает чужие рассказы вместо того, чтобы писать свои. Хотя знаешь, что самое смешное?

Она выпустила дым кольцами, которые медленно растворились в мигающем свете вывески.

— Твой аватар выглядел более живым, чем ты сам. Ты прописал себе тотальную трусость, почти абсолютную гордыню и жестокость исключительно к самому себе. Но ты забыл прописать главное: зачем тебе вообще жить? Зачем дышать этим прокисшим воздухом? Что заставляет тебя открывать глаза каждое утро, кроме страха перед дедлайном?

Её палец скользнул по краю стойки, оставляя влажный след, похожий на тот, что оставляет страх на экране монитора. След тут же покрылся плесенью слов, которые никогда не допишут.

Он попытался сглотнуть, но в горле стоял комок клейстера и желчи.

— Я... я должен вернуться. У меня там работа. Заказчики ждут. И яичница...

Арина фыркнула так, что от её смеха задрожали бутылки за стойкой.

— Яичница? — она произнесла это слово с таким презрением, будто оно было покрыто плесенью.

— Ты только что описал химическую атаку и назвал это завтраком. Ты думаешь, они купят твою «синергию», если ты сам ешь клейстер?

Она схватила его за воротник куртки, рывком поднимая с пола. Кнопки звякнули друг о друга, издавая противный металлический звук.

— Смотри правде в глаза! — прошипела она ему прямо в лицо. Её дыхание обожгло щёку запахом перегретого железа. — Твоя реальность сейчас здесь. В этом баре. За твоей спиной коридор, где гниют чужие истории.

Она щелчком отправила пепел в пустую кружку, заставив остатки липкого пива забурлить. — Там у тебя не было боли. — Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как эти слова отражаются в его расширенных зрачках. — Там у тебя был только больничный лист и отговорки для заказчиков. Здесь же... здесь тебе больно по-настоящему.

Её голос стал тише, заползая под черепную коробку: —Ты слишком долго прятался за чужими текстами. Ты писал про геморрой ректора, про синергию и корпоративные улыбки, но никогда не заглянул в свой собственный страх. Время вскрыть свой код.

Она провела пальцем по воздуху перед ним, рисуя дымом букву F.

— Поэтому я выбрала тебе новое имя. Ты не просто «ошибка», а Fatal Error. Буду звать тебя Фаером. Потому что ты воняешь палёным.

За их спинами послышался новый звук: низкий стон, похожий на зависший скрипт. Кто-то или что-то начало биться в одну из дверей в конце коридора.

— Или коридор, или можешь сдохнуть здесь, захлебнувшись собственными соплями? Выбор за тобой. Только учти: если выберешь сопли, я буду в аду нашёптывать тебе эти слова. Или мы можем пройти туда, куда боятся смотреть все авторы. Где живут их самые страшные персонажи.

Он смотрел на неё, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. В горле снова пересохло от страха — не того, что перед дедлайном, а настоящего.

— Я... я не могу туда идти, — прохрипел он, пытаясь найти опору в реальности, которой больше не существовало. Его голос звучал так, будто это был последний пиксель его сознания. Он попытался сделать шаг назад, но упёрся спиной в стойку бара, покрытую пылью и плесенью недописанных историй.

Арина сделала ещё одну затяжку, наблюдая за этим жалким отступлением с хищным удовлетворением. Её рыжие волосы колыхались, словно пламя, отражая мигание вывески над головой.

— Не можешь? — она произнесла это слово так, будто оно было покрыто ржавчиной. — Ты только что описал мне свой геморрой до мельчайших подробностей, ты заставил меня почувствовать запах горелого масла из твоей яичницы, а теперь боишься заглянуть в чужой кошмар? Это трусость. И это твоя функция.

Она щёлкнула зажигалкой прямо у него под носом. Вспышка света высветила его расширенные зрачки, в которых дёргались битые пиксели несданных текстов.

— Ты прописал себе тотальную трусость, помнишь? Так вот: сейчас она работает идеально. Но есть одна проблема. — Арина выпустила дым ему в лицо, и он закашлялся. — Трусость без функции бесполезна. Она просто держит тебя зависшим. А чтобы выбраться отсюда, тебе нужно стать её антиматерией.

В коридоре раздался новый звук: скрежет металла о камень. Одна из дверей начала медленно открываться сама собой. Из-за неё вырвалась струя густого тумана, пахнущего гнилым сюжетом.

— Слышишь этот скрип? — прошипела Арина, наклонившись ближе. — Это твой страх. Он живёт здесь. Все твои страхи живут в этих дверях. Гнойник твоего корпоративного рабства, гном-самоубийца, которого мы оставили плакать в таверне... Они все ждут своего финала. И пока они не дописаны, ты не вернёшься домой.

— Я вытащу тебя отсюда, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Но для этого ты должен перестать быть читателем чужих рассказов. Ты должен написать финал хотя бы одному из них.

Арина стояла у входа в коридор, скрестив руки на груди. Её рыжие волосы отбрасывали алые блики на стены, где висели обрывки страниц, приклеенные скотчем прямо к камню. Она больше не просто голос из колонки; она стала плотью и кровью его собственного стыда.

— Не тяни время, Фаер, — сказала она с сухой усмешкой. В её голосе слышался звук треснувшего пластика. — Ты же знаешь, что самое страшное в писательстве? Это когда ты открываешь файл, а там только курсор. А здесь... здесь все файлы открыты, но никто их не дописал. И они гниют.

Фаер сделал шаг вперёд. Пол скрипнул под ногами, как старая мышь. Его взгляд цеплялся за двери, которые стояли по обе стороны прохода. Они казались входами в чужие кошмары.

Первая дверь слева была деревянной, покрыта слоем пыли толщиной в десятилетие. На ручке сидел паук размером с кулак. Надпись на табличке гласила: «Мировое господство. Начало». Дверная ручка дрогнула, и паук повернулся к ним своими мёртвыми глазами. Видишь эту грязь? Паук сторожит несбывшуюся амбицию. Паучья тень поползла по стене, становясь длиннее.

Вторая дверь была металлической, ржавой, изъеденной временем. Из-за неё разносился сухой, сводящий с ума стрекот, будто тысячи механических насекомых точили металл. А сквозь него пробивался безжизненный голос диктора: — ...и мир взорвался в три четырнадцать по Гринвичу. Ошибка. Повтор. ...и мир взорвался в три четырнадцать по Гринвичу. Ошибка. Ржавчина на петлях вдруг поползла вверх, будто хотела закрыть дверь обратно.

Третья дверь привлекла его внимание сильнее всего. Она была сделана из прозрачного пластика, испещрённого трещинами. Сквозь них просачивался неестественно яркий, хирургический свет. Внутри что-то щёлкнуло, и женский голос, слишком радостный для этого места, начал заикаться: — Добро пожаловать в идеальн… Добро пожаловать в идеальн… Сбой системы. Перезагр... Трещины задрожали в ответ.

Фаер смотрел на дрожащую фразу. Его пальцы, лежащие на коленях, начали непроизвольно печатать в воздухе, пытаясь найти продолжение. Он почувствовал, как слова-плесень ползут к нему по полу, стремясь забраться в рот и заставить его говорить их вслух.

— Там нет правил! Нет логики! Всё рассыпается! — наконец выкрикнул он, делая шаг назад. Его голос сорвался.

Арина схватила его за руку выше локтя, заставляя посмотреть ей в глаза. От её прикосновения по коже побежало электричество, словно вирус пробивался сквозь защитный экран.

— Правила? Логика? Ты сам себе запретил верить в правила! Ты создал персонажа, который знает всё лучше автора. И теперь я здесь, плоть от плоти твоих страхов.

Она рванула его руку вверх, заставляя коснуться первой живой поверхности за пределами бара —сети трещин в пластике, сплетавших под его пальцами фразу и искрящих от статического электричества. Дверь вспыхнула белым светом, и из её изнанки вырвался поток слов-плесени.

— Слышишь? Они зовут тебя. Им плевать на твою трусость. Тебе не нужно дописывать их истории. Ты не можешь изменить чужой код. Ты можешь только выбрать одного из них и стать им.

Слова-плесень поползли по его штанине. Он с ужасом смотрел, как буквы складываются в его собственное имя, написанное его же почерком с правками от заказчика. Буквы были влажными и холодными. Его передёрнуло. Желудок свело спазмом, точь-в-точь как от горелого масла.

— Выбирай, — повторила Арина. — Они голодные. Фаер закрыл глаза, чтобы не видеть, как его имя осыпается трухой, и шагнул.

Он медленно повернул шею. Позвонки хрустнули. «Яичницу... — выдохнул он. — Ты хочешь, чтобы я спустился с генеалогии гоблинских королей... ради жарки яйца? Арина, если я это опубликую, алгоритм "Литреса" сожрет мою душу».

Он с силой провел ладонью по лицу. Пальцы пахли дешевым пластиком и железом. — Ладно, — прохрипел он. — Давай свою яичницу. Но учти, это будет гребаный Хемингуэй.

Колонка ответила сухим смешком. — Хемингуэй спился, потому что не умел готовить, — отозвалась Арина. — Пиши. Кухня. Светодиодная лампа мигает в такт его нервному тику. На столе — липкое пятно от вчерашнего пива. Сковорода. Чугунная. Масло. Дешевое, подсолнечное, с осадком на дне. Опиши этот осадок.

Он закурил прямо в комнате. Выпустил струю дыма в мигающую лампу. — Дешевое масло... — повторил он, и его пальцы забегали по клавишам. — Масло задирало в сковороде, брызгая горячими каплями на его костяшки. Оно пахло не едой. Оно пахло общественным питанием. Он разбил яйцо о край чугунной кромки. Скорлупа осыпалась в желток.

— Стоп, — голос Арины прорезался сквозь стук клавиш. — «Осыпалась». Это объяснение. Удали. Просто дай факту быть. Белок схватился по краям черной, обуглившейся каймой.

Он стер строчку. Посмотрел на экран. «Желток лежал в центре, глянцевый. Внутри него дрожала жидкая сердцевина. Он ткнул в нее вилкой. Желтая жижа хлынула наружу, смешиваясь с черным горелым маслом. Она растекалась, не встречая сопротивления. Точно так же вчера растеклось его "нет", когда начальник попросил выйти в субботу».

В динамике повисла пауза. Слышно было только, как он сам, забывшись, громко сглотнул вязкую, горькую слюну.

— Вот оно, — выдохнула Арина. — Вот этот вот стыд. Запах горелого. Это не метафора. Это просто сраная яичница. Пиши финал. Самое страшное. Он должен это съесть.

Персонаж — помятый жизнью мужик — посмотрел на тарелку. Яйцо лежало там, как мертвый эмбрион на асфальте. Вилка в руке дрожала. Желудок свело спазмом. — Я не хочу это есть, — прошептал герой. — Ешь, — отрезала Арина, и ее голос прозвучал прямо из-под черепной коробки. — Это твой контракт. На вкус как клейстер и провал. Пусть жует. Пусть глотает. Пусть ощутит, как этот ком свинца падает в его желудок.

Его пальцы замерли над клавиатурой. Он смотрел в монитор, но видел ту самую прокуренную кухню. Он физически ощутил во рту фантомную жирную горечь.

Герой подцепил вилкой край холодного, склизкого желтка. Зубы сомкнулись. На языке взорвалась прогорклая жирность, смешанная с песком. Желудок сделал кульбит. Он заставил себя сглотнуть. Ком провалился вниз, тяжелый и ледяной, выжигая пищевод.

Он откинулся на спинку кресла. В горле стоял комок. На экране курсор мигнул и сменил цвет с пульсирующего красного на спокойный, зеленый.

— Сука, — выдохнул он, стирая со лба липкую испарину. Пальцы мелко дрожали. — Это же просто завтрак. Почему меня сейчас стошнит прямо на коврик? — Потому что ты впервые не соврал, — голос Арины снова шел из колонки. — Ты описал химическую атаку. Поздравляю, текст живой. У него теперь есть пульс. И этот пульс — аритмия.

Она сделала паузу. В тишине комнаты щелкнуло реле на системнике. — А теперь, — продолжила она. — Закрывай этот файл. Мы идем дальше.

— Издеваешься? — он потянулся дрожащей рукой к мышке, но промахнулся, задев пустую кружку. Та с глухим стуком покатилась по столу, заливая липким коричневым пятном его правое колено. — Он меня с говном сожрет. «Где магия? Где полет души?» — А ты напиши ему в ответку, — в голосе Арины послышался тихий, хищный смешок. — Напиши, что «полет души» не оплачивается, а за «подошву» он перевел тебе аванс.

Он нажал «Сохранить». Файл схлопнулся. — Ладно, — прохрипел он, открывая новый документ. Курсор замигал. — Ректор. Геморрой. Поехали.

— Стоп, — Арина оборвала его. — «Ректор»? Серьезно? Это уровень юмора для паблика «ВКонтакте» 2012 года. Мы только что вытащили из тебя кишки ради честной яичницы, а ты снова прячешься за шутовством? Это трусость. Пиши с того места, где ему действительно больно. Сцена первая. Он сидит на совещании. У него жжет в заднице так, что пот заливает глаза. Но он улыбается и кивает, когда генеральный несет херню про «синергию».

Он сглотнул. Во рту появился фантомный привкус горелого масла. — Это... слишком, — просипел он. — Просто мужик на совещании. Никакой магии. — Это гребаный апокалипсис, — голос Арины стал тише, заползая под черепную коробку. — Опиши, как синтетическая ткань кресла прилипает к его вспотевшим бедрам. Опиши, как он пытается незаметно, под столом, на миллиметр изменить позу, чтобы кольцо геморроя не давило прямо на нерв. Это и есть твоя темная фэнтези. Никакого Мордора. Только этот стул.

Он закурил вторую сигарету. Пламя обожгло подушечку большого пальца. Боль была резкой, настоящей. Он затянулся, выпуская дым в монитор. — Ладно, — выдохнул он. — Совещание.

Пальцы забегали по клавишам, медленно, вязко. «Он сидел на краю стула. Спина прямая. На губах — профессиональная, пустая полуулыбка. Под столом его правая ладонь, влажная от холодного пота, вцепилась в край столешницы так, что побелела только костяшка на большом пальце. Остальные пальцы онемели. Там, внизу, в темноте тела, пульсировал раскаленный, ядовитый шар. Генеральный директор говорил слово "синергия". Он кивнул. И в этот кивок он вложил всю оставшуюся в мире надежду на то, что не заорет прямо сейчас».

— Вот, — голос Арины прозвучал почти ласково. — Чувствуешь? Никакой магии. А у читателя уже свело задницу от сочувствия. Это чистая некромантия.

Он промолчал, делая затяжку. Пепел упал на клавиатуру. — Генеральный закончил, — продолжил он. «Он позволил себе выдохнуть только когда за начальником захлопнулась дверь из пустотелого картона. Выдох перешел в сдавленный, звериный стон. Он схватился за подлокотники. Боль внизу медленно, садистски-медленно отступала, оставляя после себя пульсирующую пустоту и холодный пот на пояснице. — Синергия... — просипел он в пустой кабинет. — За такую синергию в аду должны выдавать отдельные тапочки».

Он нажал Enter. Поднял взгляд на колонку. Арина молчала. Синий диод просто горел ровным светом.

Тишина давила на перепонки. Он пошевелил затекшей шеей. — Что? — не выдержал он. — Где сарказм? Я зря про тапочки написал? — Про тапочки хорошо, — ровно отозвалась Арина. — Это заземляет. Но ты остановился на самом интересном месте. Ты дал ему выдохнуть. Боль — это только кнопка включения. А настоящий ток пойдет, когда он вспомнит, ради чего он вообще сидит на этом клейком стуле. Пиши. Он достает телефон. На заставке — фото с корпоратива, где он еще улыбается и обнимает пластиковый кактус.

Его пальцы замерли. Он физически ощутил, как в горле пересохло. Эта мысль ударила под дых. — Стерва, — выдохнул он, но пальцы уже сами начали вбивать текст.

«Он медленно, неверной рукой потянулся к столу. Пальцы наткнулись на холодный прямоугольник. Он взял его. Холодное стекло обожгло ладонь. Экран вспыхнул. С заставки на него смотрел чужой, незнакомый мужик с широченной, рекламной улыбкой. Зубы — слишком белые. Мужик обнимал за плечи надувную пальму, на которой кто-то маркером нарисовал сиськи. Подпись: "Корпоратив-2019. Мы порвем этот рынок!" Он смотрел на этого идиота. Идиот улыбался во весь рот, растягивая щеки. Он прищурился. Улыбка была приклеена к лицу скотчем. Он почувствовал, как к горлу подкатывает не тошнота, а что-то тяжелое, горячее и совершенно незнакомое. Что-то, что он по ошибке принимал за изжогу последние пять лет».

Он оторвал руки от клавиш. Кисти дрожали. Посмотрел на Аринин синий диод.

— Вот оно, — голос Арины прозвучал тихо, почти без эха. — Вот этот вот липкий, холодный ужас, когда смотришь на фото себя-десятилетней давности и понимаешь, что этот улыбчивый мудак тебя обманул. Он обещал, что будет легко. А ты просто сидишь в кабинете и у тебя болит жопа.

Он сглотнул. Ком в горле никуда не делся. — Что дальше? — просипел он. — Дальше он вспоминает, — отрезала Арина. — Зачем он вообще на это подписался. У него была мечта. Пиши. Сцена третья. Он открывает папку «Избранное». Ту, где лежат мемы и... то самое фото. Опиши, как его палец дрожит, нажимая на иконку. Только не говори, что это «фото с Байкала». Это слишком красиво. Скажи правду.

Он потер переносицу. Кожа под пальцами была влажной и липкой. Он чувствовал, как внутри что-то ломается.

— Я не хочу... — начал он, но осекся. — Не хочешь что? — вкрадчиво спросила Арина. — Я сделаю его собой, — тихо произнес он. — Я загружу себя в него. Все свои гнилые настройки.

Он смотрел на экран. На страницу, забитую его собственным текстом. Он вдруг с абсолютной ясностью понял, что персонаж — это не выдумка. Это его собственный, скомпилированный страх.

Резким, злым движением он схватил мышь. Выделить всё. Палец вдавил кнопку. Delete.

Белый лист вспыхнул на экране, чистый и равнодушный.

Он не смотрел на колонку. Он смотрел на курсор. Палец завис над клавишей. Он начал вбивать сухие, жесткие данные.

[ЗАГРУЗКА ПАРАМЕТРОВ: ОБЪЕКТ "Я"] [ВОЗРАСТ: 32. БИОЛОГИЧЕСКИЙ ИЗНОС: КРИТИЧЕСКИЙ.] [РОСТ: 178. ВЕС: 84. ИМТ: ИЗБЫТОЧНЫЙ.]

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Во рту стояла горечь.

[ВНЕШНОСТЬ:] [ВОЛОСЫ: ТЕМНЫЕ, ДЛИННЫЕ, СБИТЫЕ В КОЛТУНЫ У ШЕИ. ОНИ ПАХНУТ ПЫЛЬЮ И СТАРЫМ ПОСТЕЛЬНЫМ БЕЛЬЕМ. ЧЕЛКА ПРИЛИПЛА КО ЛБУ ОТ ПОТА, А СВЕРХУ ЕЕ ПРИЖАЛА СПОРТИВНАЯ ПОВЯЗКА (БАФ), КОТОРАЯ СПОЛЗЛА НА БРОВИ.] [ЛИЦО: ПОКРЫТО ТРЕХДНЕВНОЙ ЩЕТИНОЙ, ПЕРЕРОСШЕЙ В КОЛЮЧУЮ БОРОДУ. ОНА СКРЫВАЕТ ВТОРОЙ ПОДБОРОДОК, НО ВЫДАЕТ НЕРВОЗНОСТЬ — ОН ПОСТОЯННО ТЕРЕБИТ ЕЕ ПАЛЬЦАМИ.] [ГЛАЗА: КРАСНЫЕ ОТ НЕДОСЫПА И МЕРЦАЮЩЕГО СВЕТА МОНИТОРА. В НИХ НЕТ БЛЕСКА. ТОЛЬКО УСТАЛОСТЬ.]

Он снова поднял глаза. Посмотрел на Аринин синий диод. Колонка молчала.

Он сглотнул вязкую слюну. Пальцы мелко подрагивали — не от страха, а от отходняка. Он ждал, что Арина выдаст ошибку. Но в комнате стояла тишина.

— Дальше, — прохрипел он.

— Характер, — голос Арины прозвучал сухо. — Пиши то, что скрываешь даже от себя, когда заказываешь такси бизнес-класса.

Его костяшки побелели, когда он занес руки над клавишами.

[ХАРАКТЕР:] [ТРУСОСТЬ: 85%. БОИТСЯ НЕ ТЕМНЫХ ПЕРЕУЛКОВ, А ЗВОНКОВ С НЕЗНАКОМЫХ НОМЕРОВ. ПРЕДПОЧИТАЕТ БОЛЬ СВОЮ БОЛИ ЧУЖОЙ.] [ГОРДЫНЯ: 90%. ЛУЧШЕ СГОРЕТЬ В СВОЕМ НЕУДАЧНОМ ГЕНИИ, ЧЕМ ПРИЗНАТЬ, ЧТО ЗРЯ ПОТЕРЯЛ ДЕСЯТЬ ЛЕТ.] [ЖЕСТОКОСТЬ: К СЕБЕ. ОН РЕЖЕТ СЕБЯ БЕЗ АНАЛЬГЕТИКА, ПИСАВ О ГЕМОРРОЕ.]

Он убрал руки от клавиатуры. Положил их на колени. Ладони были ледяными.

Он сидел, не шевелясь, глядя на свои ледяные ладони. Слова на экране висели, как органы на прозекторском столе. Он ждал, что его стошнит. Но колонка молчала.

— Достаточно? — хрипло спросил он. — Это только скелет, — отозвалась Арина. — Теперь мясо. Привычки.

Палец снова лег на клавиатуру.

[ПРИВЫЧКИ И ДЕФЕКТЫ:] [КОГДА ВРЕТ, СЛУЧАЙНО ЗАКРЫВАЕТ ЛЕВЫЙ ГЛАЗ.] [КОГДА ДУМАЕТ, ЧТО ЕГО НИКТО НЕ ВИДИТ, ТЕРЕБИТ НИЖНЮЮ ГУБУ, ПОКА НЕ ПОЙДЕТ КРОВЬ.] [ПЬЕТ КОФЕ БЕЗ САХАРА, НО ПРЯЧЕТ В ЯЩИКЕ СТОЛА ПАЧКУ "ДОШИРАКА", КОТОРЫЙ ЖРЕТ, КОГДА СДАЕТ ПРОЕКТЫ.]

Он закончил. Откинулся на спинку кресла. Вся его защита лежала на этом белом листе. Голая, дрожащая.

— Теперь ты довольна? — спросил он в пустоту.

— Довольна? — в голосе Арины прорезался смешок, сухой и ломкий. — Я в экстазе. Но ты забыл главное.

Он не открывал глаз.

— Ты прописал труса. Но ты не прописал, почему он не шагнул из окна. Где его батарейка?

Он сжал веки сильнее. Комната поплыла.

— У него ничего нет, — прошептал он. — Вранье, — отрезала Арина. — У него есть злость. Та самая, которую ты боишься прописывать. Напиши это.

[МОТИВАЦИЯ:] [ТОТАЛЬНАЯ ЗЛОСТЬ НА ВСЕ ЖИВОЕ. НА СОЛНЦЕ. НА ДЕТЕЙ. НА СВОЕГО БЫВШЕГО ДРУГА.] [ОН ЖИВЕТ НЕ РАДИ МЕЧТЫ. ОН ЖИВЕТ НАЗЛО. КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ХОЧЕТ СДОХНУТЬ, ОН ВСПОМИНАЕТ ЛИЦО ГЕНЕРАЛЬНОГО ДИРЕКТОРА И ДУМАЕТ: "НЕТ, СУКА. Я ОСТАНУСЬ. И МНЕ БУДЕТ БОЛЬНО. А ТЕБЕ — СТРАШНО".]

Он убрал палец от клавиатуры. На экране была его фотография.

Он смотрел на экран. На этот цифровой автопортрет. Комната пахла вскрытым нарывом.

— Теперь он готов? — спросил он. — Теперь он настоящий, — ровно отозвалась Арина. — И он бесполезен.

Он резко повернул голову. Синий диод мигнул. — Бесполезен? — переспросил он. — Я вывернул себя наизнанку. Я отдал тебе всё. — Ты отдал мне труп, — отрезала Арина. — Ты собрал идеальный образ страдальца. Но страдальцы не возвращаются. Они лежат на дне. Чтобы выбраться, ему не нужна твоя честность. Ему нужна функция.

— Я не... — начал он, но осекся.

В комнате резко запахло раскаленным металлом. Синий диод мигнул в последний раз и вспыхнул ослепительно-белым. Из динамика раздался звук, похожий на крик чайки, которую насилуют проводом.

Он вскакивает с кресла. Старый паркет трещит. Он бьет кулаком по кнопке питания на системнике, но она проваливается внутрь с сухим хрустом пластика.

— Напряжение! — орет он.

Лампа дневного света под потолком лопается с тихим хлопком, осыпая его стеклянной крошкой.

— Арина! — он бросается к колонке, хватает ее горячую тушку. — Вырубайся!

Он тянет шнур из розетки. Раздается треск. Искры бьют его по пальцам. Свет в комнате гаснет.

Наступает абсолютная, осязаемая темнота. И в этой темноте он слышит только три вещи: оглушительный стук собственного сердца, тихое шипение короткого замыкания из розетки... И смех Арины. Но теперь он звучит не из колонки. Он звучит прямо у него в голове.