Peekabutt

Май сменился июнем. Жара не пришла, и город продолжал дышать сыростью и ржавчиной. Алексей теперь жил иначе — будто его каждое движение проходило через слой стекла. Он делал всё как раньше: писал, ел, спал, смотрел в окно, но знал — что-то за ним наблюдает. Или ждёт.

Он не открывал книгу снова. Но чувствовал её вес. Иногда — словно она становилась тяжелее. Будто собирала в себе что-то. Пыль. Воспоминания. Или тени.

Однажды ему приснился поезд, но не тот. Новый. Современный. Гладкий, без окон, чёрный, как мокрый уголь. На его борту не было номера, только странный символ: круг, в центре которого стояли три вертикальные линии. Он стоял на платформе, но без рельсов, как будто поезд парил.

Дверь открылась. Изнутри вышла девушка. Лет двадцати. Лицо — Евы. Но взгляд — совсем чужой. Она посмотрела на него и сказала:

— Ты вспомнил слишком много.

Он хотел ответить, но за её спиной уже выходили другие. Люди. С глазами, похожими на его. На каждом — печать. Они не говорили. Просто стояли. Молча. Словно ждали команды.

— Это те, кто остался, когда ты пошёл дальше, — сказала она. — Те, кто не смог. Кто потерял тебя — и не нашёл.

— Почему ты говоришь со мной сейчас?

— Потому что ты начал понимать, что история не о тебе. Ты был дверью. Но не единственной. И не последней.

Она протянула ему медальон. Внутри — зеркало.

— Посмотри.

Он увидел себя. Снова — тот, с седыми висками, уставший, с глубокой царапиной на щеке. Тот, кого он боялся. И кто ждал. Всю жизнь.

— Я видел тебя.

— Нет, — ответил он сам себе. — Ты и есть я. Только из того времени, где мы выбрали не помнить.

И тогда всё исчезло.

Алексей проснулся в холодном поту. Но не в своей постели. В вагоне.

Том самом — первом.

Он держал письмо. Конверт был запечатан. Его имя. Ни даты. Ни обратного адреса.

Он открыл. Внутри был короткий текст:

«Если ты читаешь это — ты сделал выбор. Но выбор — это только дверь. Остаться — значит помнить. Уйти — значит простить. Себя. Её. Всех.»

Он встал. Вагон был пуст. За окном — станция, но не та. Эта — не имела платформы. Только лес. Ветви тянулись к стеклу, словно хотели дотронуться.

Он вышел.

Лес был тёплым. Влажным. Пах лилиями и дымом. Тишина была не пугающей — принимающей.

И тогда он увидел их.

Все — кто был с ним: Ева. Лика. Аделина. Девочка из библиотеки. Женщина с презентации. Мужчина из письма. Даже он сам — другой, юный, сломленный.

Они стояли в круге. Молчали. И смотрели.

Он встал в центр. И понял, что должен сказать.

— Я не могу вас вернуть. Но я могу вас помнить. И если это — всё, что осталось, я приму это. Я останусь дверью. Для других.

Тогда лес загорелся светом. Не огнём — памятью. И шёпотом.

Голоса говорили не слова, а чувства. И среди них — один ясный:

«Спасибо, что остался. Спасибо, что не ушёл в пустоту. Теперь ты не один».


Когда Алексей очнулся в своей квартире, книга исчезла. На полке — пустое место. Но в её центре лежал медальон.

Он открыл его. Внутри — зеркало.

Теперь отражение было другим.

Он улыбался.

Город жил, будто ничего не произошло. Как будто не было поезда, станции, шкатулки. Алексей брёл по улицам Петербурга, чужой в знакомом мире. Люди проходили мимо, как страницы, которые он уже когда-то читал. Но теперь в каждом взгляде он искал её.

Прошло три дня с того утра, как он очнулся. Он не рассказывал никому. Даже себе. Он просто жил — в тишине, в бессонных ночах, в новой жизни, которую выбирал каждую минуту. Но с тех пор что-то изменилось.

Он стал слышать музыку в чужих окнах. Ту самую мелодию. Иногда — на детской карусели. Иногда — в телефоне прохожего. Иногда — в метро, будто из-под земли. Она будто следовала за ним, невидимой нитью. Память не давала забыть, но и не жгла — просто касалась.

Однажды он зашёл в старую библиотеку — ту, где бывал в детстве. Вдохновлённый импульсом, сел за карточный каталог. Ему не нужен был конкретный том. Он искал — присутствие.

И тогда он её увидел.

Девочка. Лет восьми. С книжкой в руках. Светлые волосы, серое пальто. Она смотрела прямо на него. Не с любопытством, а с пониманием.

— Тебя зовут Ева? — спросил он.

Она кивнула.
— Но только здесь. В других местах я — Лика. Или Мира. Или Ксюша. Это не важно. Главное, что ты помнишь.

— Ты… та самая?

Она покачала головой.

— Нет. Я другая. Но ты научился видеть. И это значит, что ты уже спас меня.

Она подошла и протянула книгу. На обложке — птица в клетке. Автор — никто. Названия — нет.

— Когда ты снова забудешь, открой на странице сорок три, — сказала она. — Но только если очень больно.

— А если не забуду?

— Тогда не открывай никогда. Там — не слова. Там — ты.


Дома Алексей положил книгу на полку. Не открыл. Просто знал, что она там.

Он начал работать снова. Писал. Не о ней — но с ней внутри. Его рассказы были наполнены станциями, поездами, тенями и людьми, которых уже нет, но которые всё ещё шепчут в снежном воздухе.

Однажды, на презентации книги, к нему подошла женщина. Молодая. С острыми чертами и знакомыми глазами.

— Я читала ваш рассказ про девочку в поезде. У меня мурашки. Такое чувство, будто это… про меня. Хотя я не знаю почему.

Он улыбнулся.
— Возможно, потому что мы все кого-то потеряли. Но не всегда — навсегда.

Она кивнула.
— Я — Ева.

Он не удивился.


В ту ночь он открыл книгу.

Страница сорок три была пустой. Но из неё выпал лист бумаги. Маленький, выцветший.

На нём было детским почерком написано:

«Ты нашёл меня. Теперь найди себя. Я рядом — в каждом, кто смотрит на тебя не глазами, а сердцем».

Он закрыл книгу и впервые за долгое время уснул. Без снов. Или, может, внутри них.

Поезд замедлялся в последний раз. За окнами царила кромешная тьма — не ночная, а такая, которая рождается внутри человека, когда он теряет ориентиры. Свет в вагоне начал мерцать. Казалось, вагон вот-вот рассыплется, если он не выйдет.

Алексей поднялся. Его движения были тяжёлыми, как у того, кто несёт на себе время. Он чувствовал — эта станция не будет напоминанием. Она будет приговором.

Он ступил на платформу.

Это не была станция. Это был дом.

Старый деревянный дом, покосившийся, облупленный, но — живой. Внутри пахло супом, мятой, книжной пылью. Алексей вошёл, и ноги сами повели его в комнату. Там стоял стол, на котором лежали десятки писем. Его письма. К Еве. К себе. К тем, кого он пытался забыть.

На стенах висели фотографии. Одна из них — он с девочкой лет восьми, на берегу озера. Она смеётся, он держит её за плечи. Счастье. Простое, тихое, исчезнувшее.

— Ты оставил меня, когда пообещал остаться, — прозвучал голос.

Он обернулся. В углу сидела женщина. Молодая. Глаза Евы, но взрослая, та, которой она могла бы стать.

— Я не помнил…

— Ты не хотел помнить, — жёстко ответила она. — Ты вычеркнул не только меня. Ты вычеркнул часть себя.

Она поднялась. В руках — старая музыкальная шкатулка.

— Помнишь это?

Он узнал её. Маленькая шкатулка, деревянная, с вырезанным лебедем. Он подарил её Еве. В ту зиму.

Она завела шкатулку. Зазвучала мелодия — та самая. Двухтактная, простая. Внутри него что-то сорвалось. Он заплакал. Впервые. За всё это время.

— Я хотел… я правда хотел вернуться.

— Ты опоздал. Но ты всё ещё можешь выбрать: остаться здесь — в воспоминании, в искуплении. Или вернуться туда, где ты жив, но без меня.


Он сел на пол. Закрыл глаза.

Перед ним — все, кого он оставил.

Ева — с медведем, с глазами, полными боли.
Лика — призрак, рождённый из вины.
Мать — её образ мелькнул на секунду, седая, одинокая.
Аделина — строгая, уставшая, держащая его за руку.
И он сам — ребёнок, подросток, взрослый.

— Что будет, если я останусь?

— Ты проживёшь это снова и снова. Станешь тем, кто будет встречать других на этом поезде. Тех, кто забыл. Тех, кто предал.

— А если вернусь?

— Забудешь. Почти всё. Но боль — она останется. Она будет напоминать. И, может быть, однажды, ты найдёшь тех, кого потерял. В лицах других. В случайных встречах. В снах.

Он встал.

— Я хочу жить. С болью, но по-настоящему.


Когда Алексей проснулся, он лежал на полу своей квартиры. За окном был май. Тот же холодный ветер. Но в комнате пахло мятой и чем-то почти забытым. Он встал, подошёл к столу.

На нём лежала шкатулка.

А внутри — фотография. Он и девочка. Не Ева. Но глаза — те же.

Сзади надпись:

«Если ты нашёл это — значит, ты всё ещё помнишь. И я рядом. Просто не в той форме. — Е.»

Поезд замедлялся. За запотевшими окнами виднелась платформа, словно сотканная из тумана и обрывков снов. Название станции появилось и исчезло — как слово, которое успел прочитать только подсознанием.

Алексей стоял у двери. Его сердце колотилось, как будто оно вспоминало больше, чем мозг. В ушах звучал голос из зеркала: «Не выходи». Но всё внутри рвалось наружу.

В вагоне внезапно стало холодно. Ветер пробрался сквозь щели, как призрак. Всё замерло. Даже время.

Дверь вагона открылась — беззвучно. Алексей сделал шаг... и остался на месте.

Он смотрел на платформу. Там стояла девочка. Не Ева. Другая. Чёрные волосы. Испуганные глаза. В руках — тот же плюшевый мишка, только грязный и с оторванной лапой.

Она смотрела на него, как на спасение. И тогда он услышал её голос — не вслух, а сразу в сердце:

— Ты не должен был забывать и меня.

Алексей сделал шаг наружу.

Он оказался не на платформе. А в больничной палате. Серые стены. Звук капельницы. Он сидел рядом с койкой. На ней лежала девушка. Лет пятнадцати. Лицо её было знакомо и незнакомо одновременно. На прикроватной тумбе — плюшевый мишка.

— Ева?.. — прошептал он.

— Нет, — ответила медленно девушка. — Меня зовут Лика. Но ты называл меня Ева. Потому что ты не мог вспомнить, кем я была до аварии.

Он закрыл глаза. В голове — оглушительный треск. Воспоминания, которые годами прятались за болью, прорвались наружу: белая вспышка. Рельсы. Девочка, тянущая руку. Его крик.

Лика продолжила, тихо:

— Меня не существовало до твоей вины. Я — последствие. Я — отражение. Ты пытался заменить воспоминание… новой болью. Новым лицом. Я родилась из того, что ты пытался забыть.

Поезд снова тронулся. Алексей оказался на полу купе. Он тяжело дышал. В руках — детский рисунок. Он держал его впервые, но знал каждый штрих.

На рисунке — он сам. Седой. С девочкой за руку. Над ними — поезд. А внизу надпись: «Папа, я помню».

Он не знал, кто это нарисовал. Может, Ева. Может, Лика. Может, он сам, в будущем, где боль можно приручить, как дикое животное.

В дверь снова постучали. Алексей открыл.

На пороге стояла Аделина. Лицо её было измученным, но в глазах — твёрдость.

— Следующая станция — последняя, — сказала она. — Там ты узнаешь, кем ты был. И кого ты предал.

Он кивнул. В этот раз он был готов...

Когда Алексей вошёл в вагон, его охватило странное чувство: как будто воздух здесь не принадлежал ни одному времени. Он был тяжёлым, густым, пахнущим гарью и ландышами одновременно. Внутри не было ни одного пассажира. Только тишина, нарушаемая шорохом бумаги.

Он прошёл по проходу, касаясь спинок старых кресел, и вдруг услышал шёпот. Голос звучал не рядом, а прямо внутри груди.

— Ты забыл её песню. Ты сам сказал, что она будет звучать, когда станет больно. Когда ты будешь один.

Он замер. Почти физически почувствовал, как изнутри поднимается мелодия. Простая. Детская. Двухтактная. Ева пела её в том сне, в далёком январе. Он снова увидел её — маленькую, с медведем, в снежном вихре.

И тогда голос сменился.

— Алексей. Если ты помнишь песню — ты помнишь и меня. Я здесь. Я не ушла.

Он резко обернулся — в вагоне никого. Но одна дверь была приоткрыта. Алексей толкнул её — и оказался в другом пространстве.

Комната. Старая школьная доска. Скамейки. Он стоял в пустом классе, освещённом тусклой лампой. На парте лежала фотография — та же станция, тот же день. Но теперь в углу фото стоял он. С мрачным лицом и красным пятном на рукаве. Его глаза смотрели мимо камеры. Он не помнил этого момента.

— Я вела тебя туда, — сказал голос. Женский. Взрослый.

Он обернулся.

У окна стояла женщина лет сорока, с бледным лицом и глубокими морщинами у глаз. Она была пугающе знакомой. И в то же время — абсолютно чужой.

— Кто вы?

— Я та, кем Ева могла стать. Если бы ты не забыл.

Он хотел спросить, что это значит, но не успел. Женщина исчезла — как будто её вырезали из кадра.

Следующий вагон был другим — темнее. Здесь пахло кровью.

Он шёл медленно, по рельсам памяти. На полу лежали школьные тетради, сломанные игрушки, билетики с выцветшими надписями. На одной стене был записан знакомый почерк:

«Пока ты не вспомнишь её — она будет жить между сном и смертью».

Он вспомнил, как в детстве терял плюшевого медведя. Ева тогда плакала — а он обещал ей найти его. «Если потеряется — мы построим нового. Из памяти», — сказал он. И забыл. Всё забыл.

Теперь память собиралась обратно — по кускам, по углам души.

В конце вагона стояла дверь, заклеенная листами бумаги. Он стал их срывать, один за другим. На каждом — его письма. Его признания. Его вины.

Когда дверь распахнулась, он оказался перед зеркалом.

В отражении был он — седой, уставший, со шрамом на щеке. Тот, кого он видел в экране телевизора.
И он заговорил.

— Ты не спас её тогда. Но ты можешь спасти сейчас. Только не выйди на следующей станции. Что бы ты ни увидел — не выходи.

Алексей хотел спросить почему, но поезд загудел. Впереди приближалась станция. Её название он не знал, но сердце уже болело, будто узнало слишком много...

Аделина пила чёрный чай. Без сахара. Чашка дрожала в её руках, хотя в комнате было тепло.

— Ты не помнишь её. Это нормально, — сказала она, не поднимая глаз. — После аварии память могла просто... отступить.

— Аварии?

— Тридцатое декабря 1998 года. Маленький вокзал в Приозерске. Ты, Ева, я — мы должны были уехать в ту ночь. Ты ждал поезд, но он не пришёл. А потом — снег, крики, скорая. Ты упал на рельсы. А Ева... Ева исчезла.

Алексей молчал. Внутри него что-то скреблось. Как будто кто-то, спрятанный глубоко, стучал изнутри.

— Ты был без сознания почти две недели. Когда пришёл в себя — ничего не помнил. Ни меня, ни её. Тебя вернули в Петербург. Всё это спрятали. Твоим родителям сказали, что ты просто сбился с пути. Как будто ты был чем-то болен, как будто тебя можно было «починить».

Он попытался представить себе тот день. Рельсы. Снег. Голос. Девочку. Он почти видел это. Почти чувствовал. Но всё рассыпалось — как дым от костра в мороз.

— Почему я?

Аделина посмотрела на него — теперь прямо, без защиты.

— Потому что ты был единственным, кто помнил, что поезд туда вообще был. И единственным, кто его ещё может остановить.

На следующее утро Алексей поехал в Приозерск. Он не звонил Аделине. Он просто взял фото, письмо, старые часы — и сел в электричку.

Поезд медленно тащился по заснеженным рельсам. За окнами мимо плыли пустые деревни и обледеневшие озёра. В голове эхом звучал голос: «Поезд, который приходит в полночь, увозит не всех, но меняет каждого».

Он вышел на полуразрушенной станции. Всё казалось знакомым. Часовая башня. Платформа. Стена, на которой когда-то было граффити — теперь только тень краски. Но он помнил, он точно знал, что это место.

И тогда он увидел её.

Девочку. Еву.

Ту самую — из сна, из фотографии. Только теперь ей было лет двадцать. Она стояла в точно том же пальто, что и на снимке, с тем же медведем в руках.

Он приблизился.

— Ева?

Она посмотрела на него и улыбнулась. Но в её взгляде была боль тысячелетий.
— Ты наконец пришёл. Но теперь ты должен сделать выбор.

Он хотел спросить что за выбор, но позади раздался свист.
На платформу въезжал поезд. Он был старым. Чернильным. Он двигался слишком тихо, как будто катился не по рельсам, а по воспоминаниям.

— Этот поезд идёт только в одном направлении, — сказала Ева. — Либо ты садишься сейчас — и узнаешь всё. Либо останешься — и потеряешь даже то малое, что вспомнил.

Алексей обернулся. Платформа опустела. Ни одного человека. Только он и она. И поезд.

Он сделал шаг к вагону...

Платформа. Белая мгла. Снег падал вертикально, будто кто-то наверху клал его руками, ровно и неторопливо. Алексей стоял посреди перрона, в руках чемодан, который он никогда не держал, в пальто, которого у него никогда не было. Воздух пах гарью и липовым мёдом.

Он знал, что это сон, но от этого всё было лишь яснее. Не ярче — яснее. Как будто кто-то увеличил чёткость на киноплёнке его памяти.

— Алексей… — сказала она. Девочка с фотографии.

Он медленно обернулся. Она была ближе, чем на снимке. Те же светлые волосы, тот же медведь. Но теперь взгляд — осмысленный, взрослый, с болью, которая не полагается детям.

— Кто ты?

— Ты знаешь.

Он хотел ответить, но губы его не слушались. Как в снах, где ты кричишь — и ни звука. Вместо этого он опустил глаза — и заметил, что чемодан открыт. Внутри — сотни писем. Все они были написаны его почерком. Даты — с разбросом в десятки лет. Некоторые — из 2023, другие — из 2047. Он не писал ни одного из них.

Девочка указала пальцем на одно письмо, выделенное красной лентой.

«Ева. 1999 год. 7 января. Я обещаю, я вернусь, когда часы станут беззвучными».

Он проснулся с этим письмом в руке.

Проснувшись, он почувствовал в ладони холод. Это был не сон. Лист бумаги был настоящим. Алексей смотрел на него, как на проклятие. Бумага была пожелтевшей, углы — надорванные, как у письма, пролежавшего десятки лет в чьем-то чемодане.

Он зажёг настольную лампу. И впервые заметил, что его наручные часы остановились. Время замерло на 03:17. Он перевернул часы — и ахнул. На обороте было выгравировано:

«Для Алексея. Когда ты снова её увидишь — не молчи. — Ева».

Звонок в дверь.

На пороге стояла женщина. Чёрное пальто, высокая прямая осанка. Её лицо было смутно знакомым, но как бывает со снами — ты не знаешь человека, но ты его знаешь.

— Алексей? — спросила она, всматриваясь.

— Да…

— Меня зовут Аделина. Мне нужно рассказать тебе о Евe. О том, что случилось в 1999-м. И о том, что ещё не случилось в 2047-м.

Она вошла в дом, будто знала планировку. Он не мешал. Мир, в котором он жил, уже не подчинялся линейности.

— Всё началось с поезда, — сказала она, усаживаясь. — С поезда, на который ты так и не сел. Но тебя там видели. И я. И она. Каждый раз — в разное время.

Алексей снова почувствовал, как под кожей начали тикать часы...