Сыну почти 5 лет. Сегодня спрашивает у меня: "Мама, а когда мне будет 29 лет я уже буду старый и умру?"
Меня так дед вёз на багажнике, я случайно поставила ногу так, что порвало шлёпанец от спиц и содрало со стопы шкуру и мясо до кости, все висело лоскутами. А я очень громко ревела из-за того что шлёпанцы новые и Мама ругать будет, за то что порвала
Читала посты о детских разочарованиях от подарков, и вспомнила, что у меня тоже такое было, только уже в этом году, на мой 26 день рождения.
Очень хотела себе гриль электрический, близился мой ДР, и я заказала его маме с бабушкой (они всегда совместно дарят мне какую-то технику, которая нужна мне). Сразу скажу, что бедности в семье нет, на подарок мне они последние деньги не отдавали)
Выбрала конкретную модель, недорогую, но хорошую по отзывах.
И вот, пришёл мне гриль, я открываю коробку и понимаю что это дешевый китайский аналог того гриля :( и все бы ничего, мне по сути все равно было бы сколько он стоит если бы был хороший, а так он даже хлеб жарит 20 минут, а мясо так вообще не жарит, а парит.
У мамы спросила невзначай, мол это ведь не та модель, которую я заказывала, может ошибочно выслали другую или ещё чего (заказывали в интернет магазине)?
Но она ответила, что не видит смысла переплачивать за бренд))
Обидно было, не понимаю, зачем дарить откровенный ширпотреб .
В результате несколько раз пожарила - попарила лаваш на том гриле, так и он стоял без дела. Недавно купила себе новый, лучше того, что хотела изначально, пользуюсь с удовольствием
Несколько лет назад работала медсестрой в больнице, в стационаре, дежурила сутки через трое. Парня не было, но была взаимная симпатия с одним молодым доктором - вместе пили кофе, он часто приобнимал меня за талию во время разговора или если шли рядом, я не возражала)) «Случайные» касания, неоднозначные намеки и шуточки и все такое в общем, но к более серьезным действиям он не переходил, а я что, я скромная))
Во время ночных дежурств все доктора и медсестры ложились спать, а когда нужна была помощь - вставали. Доктор спал в ординаторской, ну а медсестра соответственно в сестринской.
В ну ночь мы с ним дежурили вместе и случилось так, что кровать в ординаторской забрали для пациента, так как период был такой, что отделение было просто переполнено. Свободных мест в палатах соответсвенно тоже не было, чтобы доктор мог где-то прилечь, ну и он попросился спать со мной) А я согласилась, но сказала мол, не приставать, хотя на самом деле была очень даже не против 😅 но как признаться то?))
А он и не приставал (((( Хотя спали в обнимку
Ну что же, пришла и моя очередь))
В октябре 2020 года с семьей переехали в другой город, довольно большой, до сих пор часто ориентируюсь по google maps
Ситуация первая:
Приехала в незнакомый район, когда возвращалась назад села не на той остановке в транспорт, поехала в противоположную от дома сторону, поняла это спустя минут 20 езды ))
Ситуация вторая:
Ждала маршрутку на остановке 40 минут, пересмотрела карту в очередной раз и поняла что я стою не на той остановке
Считаю, что вопросы о том, кто сколько и от кого хочет детей, «когда собираетесь за вторым, первым, пятым, десятым», являются очень некорректными и вульгарными.
.
Я отнесусь к ним нормально, но некоторые женщины будут поставлены в неловкое положение.
.
У кого-то могут быть проблемы с зачатием и вы «бьете» по больному месту своим праздным любопытством.
Это может быть просто невыносимо сложно перед каждым «выворачивать» свою душу и обсуждать свои сложности.
Кому это нужно? Мало кто хочет давать своей личной историей лишний повод для сплетен и пересудов на работе или еще где бы то ни было.
.
Некоторые женщины вообще не хотят детей, они Чайлд фри, имеют право🤷🏼♀️
И они не хотят вам объяснять «почему». Это их мнение, они могут жить своей жизнью, делать свой выбор.
Но такой женщине придётся что-то придумывать для вас и «изворачиваться», находя оправдание для «общества».
Некоторые, конечно, могут и открыто заявить о своей позиции, но опять-таки, зачем вам лично это нужно?
Зачем вам информация о чужих будущих детях?)
Или вы таким образом оцениваете «состоятельность» и «полноценность» семьи, женщины?
.
А может у людей есть совершенно другие заболевания/проблемы и они хотели бы, но не могут?
.
А может у женщины сложные отношения с партнером?
.
Таких «может» и «если» - огромное множество.
.
Со всех сторон вопросы «ну когда же», «ну что вы тянете», «почему не хотите» - это ОЧЕНЬ ПЛОХИЕ вопросы.
.
Не стоит их задавать своим родственникам, друзьям, коллегам по работе. Найдите другие, более интересные темы для обсуждения. Если человек сочтёт нужным, он и сам с вами поделится этой информацией.
.
Не лезьте к людям в спальню, в душу и в их репродуктивные органы.
Источник https://www.facebook.com/816125358519618/posts/1678284132303...
Честно стырено с тырнетов
Вдогонку к посту http://pikabu.ru/story/istoriya_odnoy_nadpisi_na_narakh_v_os.... Предупреждаю, читать тяжело, особенно тем, у кого есть дети, местами волосы шевелятся от ужаса ...
Думаю, важно вспомнить о том, каким адом была эта война. Поделюсь важным свидетельством акушерки из лагеря смерти. Никогда снова..
Понимаю, что любому адекватному человеку тяжело это читать, особенно женщине, особенно матери. Колебалась, прежде чем пост выкладывать. Но все же решила, что это больно, но нужно. Вчера мы с дочкой ходили смотреть фильм про войну в книжный клуб. Проходили краешком через народные гуляния. Все радостные, в пилотках, с шариками, годовалые дети в гимнастерках, ветеранов, конечно, нет, слишком мало их осталось и не в состоянии они уже по парадам ходить. Кажется, что смысл этого дня теряется со временем. Лучше царапать себе душу о такие воспоминания, чем забыть.
Анна Шведова
Рапорт польской акушерки из Освенцима.
Станислава Лещинска, акушерка из Польши, в течение двух лет до 26 января 1945 года оставалась в лагере Освенцим и лишь в 1965 году написала этот рапорт.
«Из тридцати пяти лет работы акушеркой два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг. Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных.
Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок со множеством щелей, прогрызенных крысами. Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости.
Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки.
О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут.
В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена самой себе: в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама. Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли «запятнать» своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права.
Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными.
О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга. Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации.
Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное.
Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий.
Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша.
Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле.
До мая 1943 года все дети, родившиеся в освенцимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами.
В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной.
Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди не еврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака.
Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети — из Советского Союза было около 50% узниц.
Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились, — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю.
Но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука — только крупные слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать, — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы.
Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них. Несколько сотен детей были вывезены в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерли от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года).
У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка.
Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка.
В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими. Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка"
