LoraOleeva

Но за лугом вставали хмельные зарницы.

Мы слагали кровавые песни мечом

И, от ран изнемогши, мы гибли в темницах.

Зло с предательством цепи ковали свои,

И в объятья костров наших братьев кидали.

Но горящими искрами души неслись

И звезду за звездой в небесах зажигали.

Пусть оставшихся голос был скорбен и слаб,

И от горькой росы травы вниз пригибало,

Мы смотрели открыто в лицо подлеца,

Грудь свою подставляя под черное жало.

И сквозь морок лукавый, осоку и мох,

Наши тропы забвенье с тоскою стелило,

Унося на себе невозврата клеймо,

Мы вступали без трепета в ада горнило…

… Все, я книгу закрыла. Как острый клинок,

В грудь вонзилась мне точка. Назад нет возврата.

И молчание вдруг оборвавшихся строк

Мне страшнее, чем гулкие волны набата.

С той поры миновали века и века,

Потускнели созвездья и сбились орбиты.

Но с измятых страниц, из давно-далека

Мне гремят их шаги по истершимся плитам.

Вязь абзацев и букв - след от конских подков,

Что впечатались в память, звеня и сверкая.

Их пути, зарастая чернилами слов,

Проторили мне сердце от края до края.

Пусть немотствует мир. Тьма, как крик, за окном -

Зов из вечности, из глубины мирозданья.

И чем дальше от нас те, что жили в ином,

Тем мне явственней их за спиною дыханье.

Взгляд назад - как предательство, выстрел в упор.

Только чувства не лгут – из забвенья объятий,

Из ловушкою ставших ущелий и нор,

Из безвестных могил воздвигаются рати. 

Пусть их голос так тих, как туман над рекой,

А рука на плече легче взвившейся стаи,

Только тень моя встанет в сплотившийся строй

И за ними пойдет по дороге босая.

И вперед! Не отстать бы в ночи голубой.

- Подождите, я с вами! – стыдливой мольбою.

Оглянутся назад: - Ты держись, мы с тобой!

И протянут мне руки с улыбкой и болью.

Дальше мужик ждет. Вдруг слышит – колеса скрипят. Видит: возок едет, а на возке человек, весь в коричневый плащ укутан. Мужик его остановил и зовет в крестные. Возница серебряную монету уронил и говорит: подними, мол. Мужик нагнулся и видит: спицы колес из человеческих костей сделаны. Поднял мужик монету и протягивает вознице. Тот спрашивает:

- Ну как, берешь меня в крестные?

Ну, тот в отказ. Возница усмехнулся, стегнул коня и уехал.

Опять мужик стоит, ждет. Ну, думает, уж следующего, кто бы ни был, в крестные позову. Слышит – всадник скачет. Конь под ним вороной, а сам всадник в богатые одежды одет. Остановил его мужик и опять за свое: не пойдете ли, мол, в крестные. Уронил всадник золотую монету и просит поднять. Мужик за монетой нагнулся и заприметил: от коня тень на дорогу ложится, а от всадника нет. Заробел было мужик, а потом думает – была ни была, позову его в крестные. Тот и согласился.

Привел он гостя в дом, с женой познакомил. А тут и священник пришел. Окрестили младенца, все честь по чести. Крестный священника богато наградил и младенцу тоже подарки оставил. Посидел с ними, попировал чем бог дал. А потом и говорит:

- Спасибо за угощение, хозяева. Теперь пусть кума ко мне в гости придет. Через неделю буду в гости ждать.

И рассказал, где живет. В лесу за горой, там-то, мол, и там-то. Ну, а жене и неудобно отказываться. Согласилась она.

Пошла она через неделю в гости к куму. Воротилась к вечеру вся грустная, бледная, два дня проболела, а на третий померла.

Погоревал мужик, да делать нечего – схоронил жену. Ну, думает, ребенок тоже не заживется без кормилицы. Ан нет. Днем ребенок молоко не пьет, криком кричит, а ночью спит спокойно.

Решил мужик разобраться, в чем дело. Ночью не стал спать, а притворился спящим. Полночь наступила, слышит мужик – дверь скрипнула. И входит в дом его жена-покойница. Одета в ту же одежду, что и хоронили. Взяла малютку и стала грудью кормить. Покормила, зыбку покачала и ушла.

Утром побежал мужик к знахарю. Все рассказал и спрашивает, что делать ему. Тот говорит:

- Обмажь порог дома смесью чеснока с топленым жиром и иголки воткни.

Мужик послушался.

Ночью хотела жена в дом войти, а через порог перешагнуть не может. Обошла она дом вокруг, влезла через маленькое окно кое-как, взяла ребенка на руки, покормила. Потом злобно зыркнула на мужа и опять через окно вылезла. Ушла.

Утром опять мужик к знахарю. Что делать, спрашивает. Тот ему говорит:

- Обмажь окно тоже чесноком, иглы воткни и кресты разложи.

Мужик так и сделал.

Пришла ночью жена, хочет в дом войти, а не может. Туда-сюда тыркается, а ходу ей нет. До свету все бегала она. А как светать стало, заскрипела она страшно зубами и пропала.

Так несколько дней продолжалось. Ребенок все кричал, надрывался, а потом и умер, бедный.

Ну, сделал мужик ему домовину, похоронил. Сидит дома один, горюет. Ночью дверь открывается, входит его жена-покойница.

- Ты что ж сделал, - говорит, - черт старый? Меня в могилу свел и сына уморил?

Задрожал мужик, а куда от мороайки скроешься? Короче, утром пришли соседи, а от него одни косточки остались. Всего съела. Так и сгинул мужик…

Из книги "Лик чудовища"

- Вот-вот. А со строительным материалом вообще беда была. А им кирпич позарез нужен был. Вот они, значит, со строителями знакомыми посоветовались – те, ну, типа шабашников были, – они им и сказали, что привезут кирпич, какой от разбора дома остался. Да еще дешево так, совсем недорого.

Женщина с сумкой покачала головой.

- Это вашим родственникам повезло.

- Да не особо и повезло, как выяснилось. Перестроили они, значит, дом. К деревянному срубу кирпичную пристройку сделали, переехали туда, «новоселье», значит, все честь по чести отпраздновали, а потом и началось…

- Что началось? – с любопытством спросила женщина с сумкой.

Женщина в газовом платке наклонила к ней голову.

- Казаться в доме стало.

- Как это «казаться»? – с испугом спросила женщина с сумкой.

Саша и Глеб, старательно глядя в сторону, с интересом слушали историю. Глеб заметил, что сидящая рядом девушка тоже только делала вид, что смотрит что-то в телефоне, а на самом деле он давно был с потухшим экраном.

- А вот так - казаться! – с нажимом сказала женщина в платке. - Сначала все, вроде, по мелочам было. Раз сидят вечером, а на улице как начали наяривать музыку. И музыка такая противная, из кассетника, что ли, да такая мерзкая.

- Это какая такая?

- Не знаю я, не говорила она. А только мерзкая, и все. Раз, другой. Не выдержали они, значит, и мужик пошел с соседями ругаться. Да только ничего не получилось. Только выйдет на улицу, а музыка смолкнет. Он и к соседям ходил. «Ничего не знаем, - говорят, - И музыки никакой не слышали».

- Ну мало ли что.

- Да вы дальше слушайте. Раз, говорит сестра, возвращаюсь домой поздно вечером, а в доме шум, гвалт, видно, что гулянка идет. Что такое, думаю, может, сын что устроил. Но почему не предупредил? Короче, только я за дверную ручку взялась, а в доме все и смолкло. Захожу – а там все тихо, и никого нет. Мне аж нехорошо стало, сестра говорит. Как села на табуретку в прихожей, так и просидела час целый. Пока муж с сыном не вернулись. А дочь, значит, у подруги была. Тоже потом пришла.

- И что же это было?

- Так я же говорю, казалось там. Она мне много всего рассказывала. Я все и не помню. Один раз, рассказывает, пошла в туалет ночью, потом вернулась в дом. Вхожу в спальню, стала раздеваться. Только хотела лечь в постель к мужу, гляжу – а на моем месте кто-то лежит, и даже, вроде, кажется мне, что женщина лежит, говорит.

Женщина с сумкой ойкнула.

- Я, говорит сестра, так и обомлела. На месте замерла. Пошла в соседнюю комнату, дочь у себя в кровати спит. Я назад. Смотрю, и вижу четко, что рядом с ним кто-то лежит. «Петь», - говорю, а у самой и голоса от страха нет. «Петь», - зову его. А он спит и хоть бы хны. Я перепугалась, к сыну побежала в комнату. Растолкала его. «Посмотри, кто с отцом там лежит». Ну он встал, посмотрел и говорит: «Нет там никого, это тебе, мать, показалось». Смотрю, говорит, и правда, никого нет. Но я-то видела, говорит, вот как тебя сейчас вижу.

- Надо же, ужасы какие! Я бы со страху померла! – покачала головой женщина с сумкой.

- Да уж, не дай Бог никому такой жути, - согласилась женщина в платке. - И все в таком духе. То, значит, кажется, что ходит кто-то в соседней комнате, то кто-то мерещится, видят кого-то. И добро бы только сестре одной казалось, а то всем разное мерещилось.

- И долго это продолжалось?

- Да с год где-то. Сестра уж к священнику хотела сходить. Только это в прежнее время было. Муж уперся, и ни в какую. «Да я, да чтоб попа в дом позвать, да я коммунист, да не смей». Так и не дал ей. Да она и сама боялась, что слухи по селу пойдут об этом. Так и не позвала.

- Это не дело, - осуждающе покачала головой женщина с сумкой. - Освятить дом надо было.

- Да надо было, конечно, - согласилась женщина в платке. - Тогда, может, и беды бы не было.

- А что случилось?

Женщина в платке горестно махнула рукой.

- Да не повезло бедной, ох, как не повезло. Поехал сын в райцентр. К зубному. Вернулся. Все вроде бы ничего. А через некоторое время стало ему плохо. Все хуже и хуже. Совсем слег. Они скорую вызвали. Ну, приехала. Забрали в больницу. Врачи и говорят: «Ничего сделать не можем. Поздно».

- Да что случилось-то?

- Не поверите, как бывает. Залечили ему зуб плохо. А у него внутри нагноение пошло. И прямо в мозг. Все. Смерть. А муж, когда услышал про это, с сердцем плохо стало. Короче, хоронила двоих.

Женщина краем платка вытерла выступившие слезы.

- Вот так бывает, - продолжила она через некоторое время. - В один момент лишилась и сына – а ведь какой здоровый был, красавец какой, - и мужа. Одна дочь у нее осталась.

Женщина с сумкой сочувственно поцокала языком.

- Да, чего только в жизни не бывает. Ну и что, потом успокоилось у них? Перестало казаться?

- Если бы, - вздохнула женщина в платке. - Ничего у них не прошло. Остались они с девочкой вдвоем. Она еще подростком была, в школу ходила. А в доме прежнее хулиганство продолжалось. То вещь какая пропадет, а потом на видном месте лежит. То в стену кто-то стукнет вечером. А потом тот случай произошел, когда она совсем перепугалась.

- А что, что?

- Сидят однажды вечером вдвоем. Вдруг стук в дверь. И никто не входит. Сестра удивилась, ну пошла открывать. Видит, значит, на пороге девочка стоит. Незнакомая. Небольшая, лет десять. И так, сестра говорит, она мне сразу не понравилась. А чем, объяснить не могу. Вроде девочка, как девочка. Волосы распущены и по плечам лежат. Одета только для поздней осени прохладно. В одной белой рубашонке и юбке. Ну да на селе часто из дома в дом перебегали, не одеваясь. Я ее спрашиваю: «Тебе чего?» Она говорит: «Я к Вере» (это так племяшку зовут). И так мне, говорит, не хотелось ее к дочери провожать и в дом пускать. Посмотрела вниз и аж испугалась. Стоит, значит, девчонка на пороге босая. И никакой обувки на ней нет. Ноги иссиня-белые. Я ей говорю: «Тебе не холодно? Без тапок-то?» Она так странно улыбнулась и говорит: «Ничего, мне не холодно». Ну ладно, говорю: «Подожди здесь, сейчас Веру покличу». И прямо сердцем чую, что не надо ее в дом приглашать. Побежала к дочери и говорю: «К тебе девочка какая-то странная. Босая». Дочь удивилась. Пошли вдвоем. А на крыльце никого нет. Пропала.

- Может, и правда знакомая ее была, дочери-то?

- Да нет, мать потом описывала девочку эту, так Вера не знала такой. Ну, значит, спустя пару дней вот что случилось. Матери не спалось чего-то ночью, она лежит, и вдруг слышит с улицы: «Мама! Мама!» - дочь зовет. Что, думает, такое. Пойду, посмотрю. Ну, оделась кое-как, уже собралась было выходить - а там темень на улице – вдруг думает, дай погляжу. Смотрит - а дочь в своей комнате лежит. Спит. Ну, сестра ее спрашивает: «Ты чего меня звала?» Та просыпается: «Я тебя не звала». «А кто же меня со двора кликал?» «Я не кликала». Тут вдруг побледнела и рассказывает. Предыдущей ночью, мол, такая же история. Сплю, говорит, и вдруг слышу стук в окно. И голос твой (это матери, стало быть) со двора: «Вер, а Вер, иди сюда!» Ну так сначала тоже хотела на улицу пойти, а потом посмотрела в комнату матери, а та спит на кровати. Вот и решила, что приснилось ей.

- Ох, страсти-то какие!

- Короче, так до утра и продрожали от страха в одной кровати. А утром сестра взяла отгул и поехала к бабке Клавдии. Та еще не старая была. Но уже тогда про нее слава шла, что людям она помогает.

- А когда это было-то?

- Да лет с тридцать уже. Или больше? Не, не помню.

- Ну и что Клавдия сказала?

- Привезла ее сестра в свой дом. Та походила по дому, пощупала все и говорит: «Нехороший дом это. Стены вы из чего клали-то?» «Из кирпича», говорит. «А откуда он, знаешь?» Тут сестра и вспомнила, что кирпич-то тот откуда-то строители притащили. «Не знаю», - говорит. «Не будет в этом доме ничего хорошего. Зло тут есть. И вот отсюда оно», – и по стене постучала.

- Так прям и сказала?

- Ага, отсюда это зло и идет, говорит. Ну сестра давай тех строителей искать. Которые ей эти кирпичи сосватали. Одного нашла. «Откуда кирпичи?» - спрашивает. Тот говорит: «Не помню толком. Кажется, часовню старую на кладбище разбирали. Или стену там ломали». Сестра так и обмерла. «Как же вы, злодеи, такое людям могли подсунуть? С кладбища!» Ну а тем что? Все как с гуся вода. Только посмеялись над ней.

- И что сестра ваша сделала?

- А что ей делать-то? Не жить же в доме таком?! Погибель там одна. Короче, она к родственникам перешла. Те ее на время приютили. А потом в город перебралась. Там и квартиру со временем получила. Сейчас уже внуки у нее.

- А дом тот как? Что с ним сделала?

- Да что она с ним могла сделать? Об нем же слава по всему селу шла. Так и стоял заброшенный много лет. Потом уж его у нее купили. Из приезжих кто-то. Сестра, правда, душой кривить не стала. Все обсказала, что в том доме казаться может. Ну да тем без нужды это было. Они дом старый снесли и новый построили.

- И как там, все нормально?

- Откуда ж я знаю? - пожала плечами женщина в платке. - Вроде, не жаловались.

- Это ж надо, что бывает, - сказала женщина с сумкой, обращаясь ко всем. Девушка с телефоном сделала вид, что не слышала. Саша в ответ только кивнула головой и поддакнула. Глеб промолчал.

Бретелька легко соскользнула, повинуясь касанию его пальцев.

- Что я делала? – промурлыкала она. - Что я делала? Я готовилась к встрече со своим мужем. Как это странно звучит – муж. Не знаю, смогу ли привыкнуть к этому слову. До сих пор не верю.

- Я сейчас докажу тебе, что я твой муж, - и он протянул руки, пытаясь обнять ее.

Но она проскользнула под его протянутой рукой.

- Нет, - улыбнулась и погрозила ему пальчиком. - Сначала догони.

И она кинулась прочь от него по полутемному коридору, освещенному лишь редкими уютными светильниками в медных изогнутых оправах.

Опомнившись, он ринулся вслед за ней по извилистой ковровой дорожке, ведущей к оранжерее. Слыша, как ее лукавый смех оседает искорками пыли на старинных портретах: на всех этих накрахмаленных воротниках, кружевных манжетах и напудренных париках его далеких предков.

Длинный коридор изгибался, как нутро гигантской змеи, и окончился высокими стеклянными дверьми, распахнутыми в оранжерею.

- Где же ты? – крикнул он в темный сад.

- Я тут! – раздался последний насмешливый всплеск смеха из теплой и влажной темноты. И затих.

И когда он подбежал, только обрывки ночи зияли и дразнили его между листьев фикусов и диффенбахий. А звездный свет обрушивался с высокого стеклянного потолка лавиной стрел и покалывал тревогой.

…Она едва не задела меня, выходя из зеркала. На большом пальце ее ноги сверкнула золотая бабочка. Золото на голубом – эту комбинацию цветов предложила мастер педикюра. Мне хотелось что-нибудь попроще и поестественней, но в конце концов наше воображение разыгралось, и получилось это.

Бабочка как будто взмахнула крылышками, когда она ступила на край ванны. Она сделала это нарочно: поставила ногу – изящную и гладкую - и погладила ласкающими движениями. Все это время она, не отрываясь, смотрела мне в глаза – вызывающе и победоносно.

Потом она одернула на себе пеньюар и, вся в пене кружев, вышла в коридор.

- Где ты была? – запыхавшийся и растерянный, он стоял около двери, и в его взгляде был укор.

- Неважно где, - сказала она с придыханием и запрокинула лицо, подойдя к нему близко-близко. - Главное, что я сейчас здесь, рядом с тобой. Мой милый…

Она запустила руки в его волосы, и кончики пальцев нежно прошлись по теплой коже головы, массируя ее успокаивающей магией круговых движений.

- Не убегай. Пожалуйста, - в его голосе были мольба и страсть.

- Разве я могу это сделать?

Он потянул ее за руку в сторону спальни, но она перехватила его руку, останавливая.

- Разве нам нужна спальня? – прошептала она ему на ухо, заставляя волоски на теле встать дыбом. – Иди ко мне. Прямо здесь и сейчас.

И она прильнула к нему всем телом, просунула руку между пуговиц рубашки и провела по вздымающейся груди. Он обнял ее и окунул руки в мягкий шелк. Руки погружались в его прохладную гладкость все глубже и глубже, пока он не увидел, что держит в руках лишь пеньюар, наполненный кружевной пустотой…

…Она прошла мимо меня, уверенно откинув назад струящиеся волосы. Я так долго укладывала их перед свадьбой, стараясь добиться нужного эффекта. Теперь они спадали волнами сзади, и змеи теней шевелились и едва не шипели, касаясь тонкой шелковой ткани. Она не оглянулась на мой тоскующий взгляд, кричащий ей в спину, а захлопнула дверь, отрезая один кусок пространства от другого.

Она вышла в коридор и нашла его сидящим на полу у стены. Держащим в руках пеньюар. Он даже не поднял головы, когда она коснулась его колена мягкой ладонью.

- Посмотри на меня.

Он поднял на нее глаза, в которых стояли слезы.

- Ну что ты, ну что ты… Ты же мой любимый мальчик, мой единственный, мой самый желанный… Я так хочу, чтобы ты…

Она опустилась на ковер рядом с ним и потерлась о его колено, как кошка. Потом взяла его руки, подпирающие голову, и медленно поцеловала прямо в середину обеих ладоней – медленно, как будто исполняя одной ей ведомый ритуал. Потом взяла его руки и приложила к своей груди.

Он обнял ее так, как будто искал в ее объятиях спасение от смерти в холодной пучине безумия.

- Я не знаю, что со мной. Происходит что-то неладное. Мне кажется, я теряю рассудок. Не уходи, пожалуйста, умоляю…

Их тела соединились тут же, на ковре в коридоре, и тени от канделябров играли с их тенями и заплетались в один замысловатый узел. Мужчины с портретов ханжески отводили свои удлиненные лошадиные лица, женщины закрывались раскрашенными веерами и осуждающе перешептывались, и этот шепот летел по коридору, вплетаясь в невесомый сквозняк.

Они любили друг друга так, как будто времени оставалось меньше, чем у приговоренного, на которого уже падает, разгоняясь от земного притяжения, нож гильотины. Они любили друг друга, забыв о пустоте огромного старинного дома, принявшего их в эту ночь. И он был честен с ней, как только может быть честен мужчина, желающий подарить удовольствие и сам находящий в этом радость. Но когда он откинулся в изнеможении на ковер рядом с ней и повернул голову к женщине, еще секунду назад бывшей его частью, он не увидел ничего, кроме примятого ворса ковра…

… - Ты ничего, ничего не cможешь сделать, - злорадно прошептала мне она, коснувшись пальчиком незримой глади, которая отделяла их мир от моего.

Гладь заволновалась и завибрировала, рождая звон. Она нарочито медленно водила пальчиком по кругу, и скрип о запотевшее стекло царапал мне душу. Она наслаждалась моей беспомощностью, а потом вдруг с веселым смешком раздвинула эту гладь и шагнула на край ванны, а затем на пол.

И я с отчаяньем смотрела ей вслед, глядя, как мокрые босые ноги оставляют преступные следы на темной плитке. Следы появлялись и тут же таяли, как будто она шла по воде.

Он был в спальне и натягивал на себя рубашку, когда она вошла, крадучись, как хищник в ночи, и подошла к нему.

- Я не понимаю, зачем эти игры? – сердито спросил он, застегивая пуговицу у ворота. – Зачем ты все время убегаешь от меня? И куда исчезаешь?

- Может быть, потому что я кошка? Мяу! - и она игриво пробежала ноготками по его спине. - Я маленькая игривая кошечка, и сейчас я хочу поиграть со своим котиком. Ну же, мур-мур-мур.

Она потерлась щекой о его сердитую спину в рубашке. Потом продела руки под рубашку и стала гладить его по животу, покрытому мелким пушком. Опуская руки все ниже и ниже…

- Ну же, я еще не наигралась. Котик-котик, повернись ко мне, - она почувствовала по его напрягшимся плечам и по затвердевшему животу, что желание снова охватило его.

Через секунду они уже покатились, обнявшись, на кровать. Она вдруг начала царапать его ногтями, как настоящая кошка, и громко животно стонать. Ее крики достигли даже ванной, пройдя через непреодолимую для меня преграду…

- Что ты делаешь?! Мне больно!

Он недовольно отстранился от нее, поводя израненным плечом. Она смотрела на него, и в ее мерцающих зрачках было затаенное упоение жестокостью, какая-то звериная радость.

Тогда он вскочил на ноги и снова стал торопливо одеваться, чувствуя, как холодная ткань касается ран на теле. Одеваться, глядя на нее в недоумении и даже испуге. Она медленно поднялась с постели и шагнула в его сторону.

- Не подходи ко мне!

Уже не стыдясь своего страха, он выбежал из спальни и захлопнул за собой дверь. И тут же услышал, как ее тело тяжело ударилось о дверь изнутри. Он держал за ручку, не давая ей выйти. Ручка дергалась, но постепенно рывки становились все тише и тише, пока не прекратились окончательно.

Тогда он осторожно открыл дверь. Спальня была пуста. Он оглядел комнату, даже подергал решетку на окне, но никого не нашел…

…Когда она собралась шагнуть в мой мир, в тот мир, что они отняли у меня, я собрала всю свою силу и неимоверным усилием воли заставила себя слегка пошевелиться. Мне показалась, что весь их мир должен был содрогнуться и заколыхаться от этого моего неуловимого движения.

Но она ничего не заметила, поправляя бретельку, которая грозила соскользнуть с ее золотистого плеча. Мелодичный звон, предвестник разверзающейся прорехи из одного мира в другой, зазвучал громче. Напрягшись, я сбросила с себя сонное оцепенение, паралич, в который меня вогнали эти создания. Последним отчаянным рывком я кинулась вперед и, оттолкнув ее, вогнала свое тело в открывающийся проход.

Он выпустил меня наружу, обдав холодом. В ушах зазвенели разноголосые крики. Это опомнились зазеркальные стервы, когда они увидели, что их жертва выбралась из ловушки. Сотни обнаженных рук потянулись ко мне из потустороннего мира. Сотни остро отточенных коготков ткнулись в обычно безмятежную гладь зеркала, и она вся вспучилась и запузырилась от устремившихся ко мне врагов. Но они опоздали буквально на сотую долю секунды. Я схватила малахитовую мыльницу, стоящую на раковине, и обрушила ее удар на хрупкую грань между мирами.

Раздался жалкий звон, и осколки, хлынув ручьем, растеклись по раковине, ванне и рассыпались по полу. Но я уже не видела этого. Перепрыгнув через льющуюся и искрящуюся серебром реку, я бежала по коридору, бежала со всех ног к нему…

…Он стоял у выхода, держа в руке пистолет.

Я остановилась в нерешительности и страхе. Сердце маяком посылало в пространство зов боли и надежды.

- Подожди, не уходи. Прошу тебя…

- Держись от меня подальше! Ты! Я не знаю, кто ты или что ты, но держись от меня подальше.

- Нет! Нет! Это была не я! Как же ты не понимаешь, что все это были они! Они заперли меня! Там! - я показала рукой в темной коридор, который вел к зеркалу, поглотившему меня. - Они держали там меня в плену, и я не могла ничего сделать, не могла даже пошевельнуться. Поверь мне, ну пожалуйста…

Жаркая мольба сменилась жалким шепотом. Я опустилась на ковер у его ног и разрыдалась.

- Они все шли и шли мимо меня, и я разрывалась от боли и отчаянья, - продолжала я объяснять между отчаянными всхлипами. - Я так люблю тебя. А они лишь играли с тобой. Я не могла даже двинуться с места, а они все шли и шли. Шли и шли… Я думала, что сойду с ума.

Он смотрел на меня в раздумье, но постепенно уверенность на его лице вылепилась из сырой глины сомнения и застыла маской.

- Нет, я так больше не могу. Я никогда не буду знать, что ты – это ты. Я даже не знаю, была ли моя возлюбленная та – нынешней тобой. И я не знаю, кто войдет в эту комнату, когда выйдешь ты.

Я смотрела на него и понимала, что не смогу его переубедить. Мне было так больно, что даже захотелось на миг, чтобы он выстрелил в меня из своего пистолета. Может быть, льющаяся теплая кровь убедит его, а моя смерть помирит нас? Но это была лишь минута слабости.

«Они этого и хотели, эти зазеркальные дряни. Они хотели погубить не только нашу любовь, но и нас самих. Но я не пойду у них на поводу».

- Хорошо, я ухожу, - сказала я, поднимаясь с ковра, и вытерла рукой слезы. - И ты уходи отсюда. Я разбила зеркало, это проклятое зеркало, которое разлучило нас. Но может быть, эти твари не умерли. Может быть, они по-прежнему караулят нас с тобой. Караулят, выглядывая из каждой рамы каждого зеркала каждой комнаты этого сто тысяч раз проклятого дома. Этого сто тысяч раз проклятого старинного дома, который ты отпер для нашей с тобой брачной ночи.

Я встала и, стараясь держать голову высоко, пошла к выходу.

Я шла по коридору мимо потрескавшихся от времени портретов его предков, и они упирали мне в спину свои оловянные взгляды, заставляя держать прямую походку. Я шла прямо к открытой двери, и каждый шаг давался мне больнее предыдущего. Мне казалось, что сердце после определенного числа шагов просто порвется, как пружина часов, закрученная до отказа. И остановится.

Но я шла и шла. Мимо медных канделябров, мимо потускневших от времени гобеленов, мимо своих надежд и счастья. Оставляя все это позади. Все вперед и вперед к виднеющейся в отдалении двери, которую застилали от меня потоки слез, снова хлынувшие из глаз.

Я шла и шла, даже не чувствуя, как мягкий ворс ковра под ногами перестает пригибаться под тяжестью тающего в воздухе тела…

Смотрю - и дом родной не узнаю. Совсем другая квартира, ну ничуть не похожа на мою обычную. Все чужое – и цвета, и мебель, и вещи. Ну ничего схожего нет. Мама меня встречает, ласково так улыбается и в кухню зовет. Только чувствую я, что опять что-то не так. С виду это моя мама, но что-то в глазах не то. Я оробела и за мамой на кухню пошла.

Сижу на табуретке и никак не пойму, что же со мной приключилось. Мой это дом или нет, моя это мама или только подделка под нее? А где же тогда моя мама? Куда она делась? Сижу я так, на душе тоска страшная, а эта другая мама все что-то мне рассказывает и говорит потом: «Подожди, Настенька, я тебе сейчас покушать дам». А сама стоит ко мне спиной и что-то готовит на плите. Я сижу в полной прострации и не знаю, что мне делать.

И вдруг вижу я в зеркало (оно во сне почему-то прямо над плитой висело), что эта моя другая мама берет что-то из банки и в суп бросает, потом еще и еще. И вижу я, что в банке этой полно гвоздей, иголок, булавок и лезвий. И она все это в суп побросала и половником помешала.

Потом налила полную тарелку и передо мной поставила. И говорит: «Покушай, Настенька». Стоит и смотрит на меня. Я в ужасе, говорю: «Не буду я это есть». А она: «Еще как будешь, как миленькая». А тут в комнату отец входит, а руку правую за спиной держит. И спрашивает мать: «Что, не ест?» И на меня посмотрел. Гляжу и вижу отчетливо – не мой это отец, похож только, но глаза другие – холодные и злые. «Ну-ка, ешь, - говорит, - а то силком заставим».

И стало мне так страшно, так страшно. Сама не знаю как, вывернулась я и бросилась вон из квартиры. Рванула вниз по лестнице, бегу, а сама думаю: вот сейчас выскочит жилец из квартиры какой-нибудь и меня схватит. И правда – стоит мне пробежать, как сзади дверь хлопнет, и снова другая и так далее. А сверху эти, которые ненастоящие мои родители, тоже выбежали и кричат: «Настя, ты куда, вернись сейчас же!»

Выскочила я на улицу, стою перед подъездом, вся в шоке. Смотрю и не понимаю. Все в порядке, вот дом, вход крайний справа, только не мой это подъезд, да и все. Фальшивка, ловушка. А выглядит один в один.

Посидела я так на лавочке перед подъездом, а что делать, и не знаю. Домой надо возвращаться, скоро ночь, а где он, мой дом-то? Слезы у меня текут, жалко мне себя ужас как.

Опять подошла к подъезду. Заглянула внутрь. Ну не мой это подъезд и все, хоть убей. Нету там моих родителей, только оборотни эти, которые меня погубить хотят. Но где же мои-то родители? Где подъезд мой? Не мог же он вот так взять и исчезнуть.

Стою перед входом и глаза пялю на дом свой. Вот поддельный подъезд, а справа от него лесенка в подвал. Спустилась туда. Вот дверь в подвал. Смотрю, а еще правее какая-то другая дверка, такая низенькая, старая, неказистая. Я ее раньше никогда не видела. Что это за дверь, думаю. Толкнула ее, и она открылась. Вошла я туда и попала в свой подъезд.

Только опять он не такой, каким должен быть. Такое чувство, что тысяча лет прошла с тех пор, как тут люди жили. Все ступени мхом зеленым поросли, перила обломаны, в разбитые окна ветки деревьев влезли. Пролеты лестницы покривились, тут и там провалы зияют. На такую лестницу и ступить-то страшно.

Вышла я оттуда, стою и думаю. Что же делась? Куда мне идти: в красивый подъезд (но там же оборотни!) или в этот стремный? Короче, собралась с силами, вернулась в страшный подъезд и стала подниматься осторожно, прижимаясь к стенам. Ступени под ногами проваливаются, один раз даже нога застряла в корнях, еле выдернула. Короче, еле жива осталась, пока к себе на этаж поднялась. Дверь в квартиру нашу тоже вся старая, покоцанная и как будто жуком источена. Постучала я и стою ни жива ни мертва.

Дверь открывается, а на пороге мама моя! Моя, родненькая, настоящая! Как я бросилась ей на шею! «Мамочка, - кричу, - любимая!» А та тоже плачет, говорит: «Настенька, нашлась, доченька, я уж думала, мы и не свидимся с тобой». Как мы с ней слезами залились, и тут проснулась я. Лежу и плачу, и так грустно мне, что словами не передать. Так и лежала в постели и шмыгала, пока сестра не проснулась и не спросила: «Ты чего, простудилась, что ли?»

Приснилось и приснилось, скажете вы, что тут такого, кому подобные сны не снятся? Может, и так. Но мне от моих снов так муторно, так тошно. Засыпать боюсь, а как проснусь, хожу вся, как в воду опущенная. Даже голова стала часто болеть от всех этих сновидений, и слабость такая иногда накатывает дикая. Тут вдруг однажды ни с того ни с сего голова закружилась, едва в обморок не упала. Короче, совсем меня эти сны доконали. А главное-то даже не в этом, не в плохом самочувствие.

После того, как мне тот сон приснился, прошла неделя. Я уж про него и думать забыла совсем.

А тут прихожу раз домой после учебы. Дома мать одна. «Есть будешь? - спрашивает, - Я как раз борщ сварила». – «Да не, попозже, вместе с Наташкой поем, а ты налей мне, пока, пожалуйста, молока холодного». Чего-то мне молока захотелось.

Села я на табуретку и смотрю, как мать в холодильник полезла. Достала она молоко и мне наливает в кружку. Ко мне спиной стоит. А потом смотрю я и не пойму, что она такое делает. Взяла со стола рядом с мойкой банку отбеливателя для белья и в кружку с молоком выливает. Я только краем глаза успела это заметить, так быстро она это сделала.

Потом поворачивается ко мне, кружку протягивает, и говорит: «На, Настенька, выпей». Я на нее смотрю ошарашено и вдруг отчетливо понимаю сердцем, что не моя это мать. А она стоит с кружкой этой протянутой и улыбается, а глаза злые, как у той, из сна.

И пока я на нее так смотрю с ужасом, она вдруг тоже понимает, что я все знаю про нее, и улыбка начинает медленно с лица сползать, как пена мыльная со стены. Тогда она говорит мне злобно: «Ну чего вылупилась, пей, тебе говорю!»

Я с места, как подорванная, сорвалась и в коридор бросилась. Сумку схватила и горохом вниз по лестнице. Выбежала из дома, подальше от подъезда отбежала, чтобы из окна не было видно, за дерево спряталась и стою, а меня всю трясет.

В голове пусто, только одна фраза вертится: «Господи, да что ж это такое происходит!» Простояла я так минут тридцать-сорок, потом смотрю – Наташка с пакетом идет. Я ее зову: «Пойди сюда!» Подошла. Я ей говорю: «Ты куда ходила?» - «За молоком и творогом. Мать послала. Дома нет». – «Как нет молока?» - «Ты что, забыла, мать вчера все молоко на блины пустила, утром на кашу не осталось. Отец с утра сердился». Тут я тоже это вспомнила.

«А ты чего тут стоишь? Домой идешь?» Вроде, смотрю - Наташка как Наташка, на себя похожа. «Ладно, пошли», - говорю. Вместе не так страшно. Ну, приходим домой, там мать нас встречает. «Наташк, принесла молока? Ну, молодец. Давайте садитесь, я вас рассольником покормлю». Я смотрю: мать как мать. «А борщ-то где?» - спрашиваю. «Какой борщ? У меня только рассольник позавчерашний». – «А ты что, борщ разве не варила?» - «Да когда мне варить-то было? Я только что с работы пришла. Тебе чего, приснился он, что ли?»

Ну блин, в самом деле, мне что, приснилось, что ли, как мать меня хлоркой потравить хотела? Короче, я в тот день и ложку супа в рот взять не могла, одним хлебом питалась и водой из-под крана. А ночью нож с кухни взяла и под подушкой держала. Заснуть боялась, всю ночь лежала не спала, к каждому шороху прислушивалась.

Утром все из квартиры ушли, я больной сказалась, осталась и наконец выспаться смогла. А потом села и стала думать, что делать. Или идти в дурку сдаваться или что? На другой день я как-то в чувства пришла, заставила себя ходить на занятия. Всю неделю в интернете искала что-то похожее, и, короче, на одном форуме с девушкой разговор завела.

Она говорит, пиши в личку, я тебе кой-что присоветую, мне очень помогли. Поэтому я вам это и пишу.

Если честно, не сразу набралась духу написала. Только мне все хуже и хуже. Такие истории повторяться стали. Сны эти проклятые опять снятся, и жизни от них никакой нет. Если так дальше будет продолжаться, я уж и не знаю, что со мной будет. Скажите, пожалуйста, а можно что-то сделать или нет? Но вы моя последняя надежда.

С уважением, Настя».

Из книги "На выдохе сна"

«Раз просит, надо сделать. Я, мать, съезжу и куплю. Ты не волнуйся. Только как я ей тапки-то эти передам?»

«А она говорит, что надо поехать в село такое-то и найти там зеленый дом под высокой крышей. Наличники на нем белые с голубым, а перед домом береза растет. Надо там через Михаила какого-то ей тапочки эти передать».

Бабка немало удивилась, конечно, но назвался груздем – полезай в кузов. Короче, после работы поехала она в магазин, какой во сне сестра называла. Купила там тапочки эти белого цвета. Действительно, продавались они там. На другой день, была ни была, поехала она в село это.

Приехала, а что дальше делать, и не знает. Походила она по селу - и правда, в самом центре дом стоит, про какой Дунька во сне говорила. Зеленый с белыми наличниками. И береза тоже есть. Стоит бабка около этого дома, а зайти не может. Неудобно ей: как объяснить людям странность такую.

А тут из дома женщина выходит. Ну, бабка осмелилась, к ней и подошла.

«Извините, - говорит, - а у вас есть в доме Михаил?»

Женщина эта в слезы. Оказалось, что Михаил этот – сын ее. И он умер как раз два дня назад. Скоро похороны должны быть. Бабка прямо обомлела. А потом рассказала ей все про сестру свою и про просьбу ее. Как она снилась и просила тапочки ей через Михаила передать. Та женщина тоже поплакала, потом говорит:

«Конечно, я все сделаю, тапочки я эти в гроб к сыну положу. Он, видимо, ей их и передать должен на том свете».

Бабка ее поблагодарила, тапки оставила и уехала. Такая вот история. Только я раньше думал, что это все брехня, сказка такая. А теперь не знаю, что и думать...

Из книги «На выдохе сна»

https://author.today/work/138600