Lokki74mg

Lokki74mg

пикабушник
поставил 958 плюсов и 471 минус
отредактировал 1 пост
проголосовал за 1 редактирование
15К рейтинг 15 подписчиков 2006 комментариев 36 постов 4 в горячем
1 награда
5 лет на Пикабу
13

Заслон

– «О мерах по возведению антитеррористического заслона».

– О мерах по возведению чего?

– Заслона антитеррористического.

– Поди ж ты!

Это мы с Андрей Антонычем стоим на пирсе после построения, и я ему пытаюсь зачитать телефонограмму из штаба базы.


Андрей Антоныч слушает с интересом.


– И как нам предлагается его возводить?

– Надо сначала на корне пирса выставить дополнительного вахтенного, потому что в одиннадцать часов уже придут проверять.

– То есть в девять мы получаем телефонограмму, а через два часа нас уже проверяют?

– Так точно!


Андрей Антоныч невозмутим.


– Ну ладно, давай читай дальше. Значит, возвести. Заслон. А теперь читай, каким образом его надо возводить и что у них будет считаться заслоном!

– Надо из мешков, набитых песком…

– Ну?

– Построить дот!

– Чего построить? – оживился старпом.

– Дот, Андрей Антоныч! И схема этого дота прилагается!

Старпом с интересом заглянул в схему, потом он сказал слово «блядь», и в этом момент рядом случился зам. Старпом лицом просветлел.

– Сергеич! – сказал он.

– Я, Андрей Антоныч! – подошел к нему зам.

Старпом смотрел на него оценивающе:

– Ты готов стоять в заслоне?

– В каком заслоне, Андрей Антоныч?

– В антитеррористическом! Твои друзья из штаба нам тут заслон спустили!

– Где?

– Было б в пиз…е, – поучительно заметил старпом, – так я бы туда Кобзева направил! На корне пирса, Сергеич, через два часа должна быть построена баррикада из мешков с песком, а за этой баррикадой, притаившись, должен сидеть вахтенный – настоящее пугало для мирового терроризма. И этим вахтенным, за неимением народа, у нас будешь только ты, Сергеич (а кто еще способен всех злодеев до смертельной икоты довести?), потому что в одиннадцать часов тебя будут проверять из штаба базы.

– Вы все шутите, Андрей Антоныч!

– Да какие шутки! Сначала развели террористов, как тропических тараканов, распространили их везде, а теперь от них мешками с песком будем защищаться. Да чтоб они все от коклюша попередохли! Я скоро заговариваться начну! Псалмы скоро начну распевать! Идет война народная! Когда на своем месте со своими обязанностями люди не справляются, тогда, конечно, надо возводить баррикады с песком! Сейчас Саня их тебе возведет, и ты там у нас в засаде сядешь. Караулить! Манну небесную! С автоматом Калашникова! Бдить будешь! Бдило свое настроишь и забдишь нам всем это дело! Потому что у тех, кто за это немалые деньги получает, бдить как раз и не выходит!

– Андрей Антоныч! Так мне же в одиннадцать на совещание надо! В дивизию

– A-a-a… бля, червоточина! Как защищать все человечество от темных сил, так у вас совещание! Так! Ладно! Я сам их дождусь! Этих вертанутых проверяющих! И без мешков с песком! Я им объясню! Что такое терроризм! И где у нас война идет! И почем сегодня разруха!


Через два часа приехали на пирс проверяющие, и встретил их наш старпом, вооруженный автоматом. Он так на них орал, что я даже с мостика слышал такие выражения, как «да идите вы все на…» и «пососите такую маленькую куколку у совершенно онемевшего ежика!»


Через два дня заслон сняли.

Показать полностью

Анализы в спецполиклиннике

Я не понимаю, почему надо сдавать анализ мочи только утром до завтрака в спецполиклинике. Почему нельзя встать, наполнить ею баночку, закрыть ее крышечкой и принести с собой?

Нам и доктор так сказал, что надо, как утром встал, так сразу же и бежать, одевшись в шинель, в спецполиклинику, где в туалете с утра на специальной тележке уже будут стоять баночки-скляночки с наклеенными на них бирочками, куда с дальней дороги и следует немедленно помочиться, а потом на бирочке нарисовать свою фамилию.


А бежать надо в обледенелую гору, скользя и поминутно падая, а потом – с горы, а потом опять в гору и еще раз с горы.

А почему надо бежать? Потому что ссать очень хочется. И ты бежишь, бежишь, бежишь, преодолевая себя и поскуливая, бежишь, но тут вдруг наступает стоп, и ты со всего разбега тормозишь, а потом, раскорячившись прямо посреди дороги, ссышь – просто как из ведра, потому что иначе лопнет твой мочевой пузырь – вот!

И потом уже ты идешь, сначала неуверенно, оттого что пузырь твой от всех этих испытаний ноет не своим голосом, потом все лучше и лучше.


И наконец ты приходишь в ту самую спецполиклинику, где в туалете находишь тележку с установленными на нее сверху скляночками.

Берешь одну пустую и идешь в кабинку, чтоб наполнить, но не тут-то было – не писается тебе. Только две слезы и выдавил, а потому ты выходишь, находишь взглядом телегу со склянками, берешь с нее понравившийся тебе уже наполненный кем-то образец, читаешь с удовольствием фамилию, хмыкаешь и отливаешь из нее немного к себе в скляночку. И так несколько раз, с разных мест, говоря при этом: «От этого не хочу, а вот от этого можно попробовать!» – чтоб незаметно было. Потом еще и из-под крана водой все это разбавляешь, чтоб, значит, цвет немного поменять, после чего и вздыхаешь от общего облегчения.


Но тут в туалет врывается кто-то с мороза, возбужденный, веселый, и он выхватывает у тебя твою скляночку со словами: «Чуть не обоссался совсем, представляешь! Эти доктора ну полные мудаки! Чуть, бля, не лопнул! Пришлось ссать прямо на проезжей части! Дай отолью!» – и он отливает у тебя из скляночки, добавляет еще из других, смотрит на свет, как алхимик, говорит: «Посветлее бы!» – и сейчас же тоже разбавляет водой из-под крана.


А ты стоишь, и у тебя такое чувство оскорбительное, что тебя просто обокрали.


А потом это чувство притупляется и проходит, а на следующий день доктор приносит анализы всего экипажа, из которых становится ясно, что весь экипаж абсолютно здоров.

7

Белый гриб

Белую фуражку, которую нам выдают на вещевых складах вещевики, эти платные представители родины, мы — офицеры флота — называем «Народ дал — народ смеётся». Это бесподобное страшилище, в ней две пружины, жёсткий каркас, куча ваты и высокая тулья. Наденешь такую телегу на голову, и она тут же давит на мозг, как опухоль.


Нет! Фуражка плавающего офицера должна быть мягкой, как нимб святого, и лёгкой, как он же, и чтоб не голова принимала форму фуражки, а наоборот. Поэтому вытащим одну из пружин, оставим ту, что поменьше, а ту, что побольше, выбросим к чёртовой матери и картон с ватой туда же, а тулью немного подрежем, потом пришиваем пружину к этим останкам, и теперь можно надевать чехол, причём пружина должна лечь под швом. Всё! Перед вами благородные очертания флотского «гриба». Теперь можно нахлобучить всю эту срамоту себе на голову и носить там это лукошко, пока не сносится. Всё-таки полегче. И голова не будет ныть, потеть и чесаться к концу рабочего дня, как лоб молодого марала, когда у него режутся панты.


Комендант города Северокамска, цветущий полковник (для непосвящённых: город Северокамск находится на севере Камы, при впадении её в Серое море, там же, где и город Наплюйск), терпеть не мог наш белый флотский «гриб» на нашем белом флотском организме. Может, потому не мог терпеть, что сам он был переодетым солдатом, а может, потому, что носил комендант на своей голове огромную, породистую, шитую фуражку — настоящее украшение изюбра. Если он обнаруживал на улице офицера в «грибе», он останавливал машину, выскакивал, кидался офицеру на голову, хватался за «гриб», срывал, бросал всё это на землю и, пока офицер каменел, топтал всё это ногами. Потом офицера, так и не пришедшего в себя, водружали на машину и увозили в комендатуру на чистку мозгов унитазным ёршиком.


Но! Город Северокамск — это вам не просто так! Это северный ледовитый Париж с автобусами, светофорами, с гражданским народом, с красивыми, можно сказать, женщинами на каждом пешеходном переходе и прямо на асфальте. Одно дело, если с вас в комендатуре сорвут фуражку и начнут её с чавканьем мять, как виноградное сусло, а другое дело — если на улице. Там же женщины, повторяю, бродят опьяняющей стаей.


Наконец комендант нарвался.


Старший лейтенант, больше похожий на двустворчатый шкаф, чем на дохлого офицера флота, слегка ошалевший от свободы и выхлопных газов, медленно брёл по улице. Его только что спустили с корабля. Что-то есть в слове «спустили», не знаю что, но нас действительно с корабля «спускают». Их корабль только ошвартовался, только прибыл издалека в город Северокамск.


И старлей потерялся. Город! Город схватил его, закрутил, затискал, прижался, а потом замелькал, заторкал, засмеялся, как старый друг. Лето! Лето смотрело изо всех щелей; улыбки цвели; лёгкий ветер играл юбками женщин, и в глаза лезли их голые ноги.


По глупому лицу старлея бродила соответствующая улыбка, заправленная в щёки, а голову его украшал белый флотский «гриб», лихо сдвинутый на нос. Старлей млел, его пробирало насквозь. Всё это происходило до тех пор, пока сзади не раздался визг тормозов. Раздался визг, потом добегающий топот и… со старлея сорвали его боевой «гриб»; перед ним из небытия возникло лицо. Полковника, разумеется, то бишь коменданта, естественно. Рот у коменданта скривился, и тут же, ни слова не говоря, он шмякнул фуражку старлея оземь, и та, подхваченная ветром, покатилась-покатилась через улицу, да так быстро, как это умеют делать только наши фуражки, мелькая у людей под ногами.

Старлей пребывал в столбняке одну трёхсоттысячную долю секунды. Потом он тут же хватанул у коменданта с головы его комендантское рогатое украшение и шваркнул его вдогонку своему «грибу».


Комендант очумел. У него даже прикус изменился. Они оба, выпучив глаза, молча смотрели друг на друга ещё пару мгновений, фуражка коменданта, обладая неизмеримо большей парусностью, чем «гриб» старлея, быстро нагнала его и, перегнав, помчалась, набирая скорость, наматывать грязь на обода. Комендант очнулся и бросился за ней. Он решил, что этот старший лейтенант никуда от него не денется в этом городе. Старлей тоже бросился. Он поймал свой «гриб» на противоположной стороне улицы, сразу же надел его и сдуру побежал за комендантом. А комендант, путаясь под ногами у прохожих, ловил свою юркую фуражку, наклонялся, растопырившись, натыкался на чьи-то колени, хватался и не мог ухватиться. Наконец он изловчился, ухватился и только собирался разогнуться, счастливый, как на него налетел старлей. Чисто случайно, по инерции налетел, как мы уже говорили, но, поскольку согнутый комендант почти что распрямился, то старлею ничего не оставалось, как дать ему по удачно расположенному в трёхмерном пространстве толстомордому заду с разгона сорок пятого размера ногой. Марадона не сделал бы лучше! Комендант улетел, как детский мячик, воткнулся в почву, и фуражка его, опять скакнув, завращалась, подпрыгивая и празднуя свободу.


А старлей исчез. Его так и не нашли в этом городе, хотя и устраивали облавы на старших лейтенантов и шарили, шарили, шарили, инструктировали и опять шарили, шарили, сличали… Потом, устав сличать и шарить, стали уже сомневаться, да был ли он вообще, этот старлей, и решили, что не был, да и не мог быть.

© А. М. Покровский

Показать полностью
9

Пасть

- Пасть пошире открой... Та - ак... Где тут, говоришь, твои корни

торчат? Ага, вот они...

Наш корабельный док бесцеремонно, как дрессировщик ко льву, залез в

пасть к Паше-артиллеристу и надолго там заторчал.

Я бы доку свои клыки не доверил. Никогда в жизни. Паша, наверное,

тоже, но его так разнесло, беднягу.

- Пойду к доку сдаваться, - сказал нам Паша, и мы его перекрестили.

Лучше сразу выпить цианистого калия и не ходить к нашему доку. Начни он

рвать зубы манекену - и манекен убежит в форточку. Не зря его зовут

"табуретом". Табурет он и есть. А командир его еще называет -

"оскотиненное человекообразное". Это за то, что он собаку укусил.

Было это так: пошли мы в кабак и напоили там дока до поросячьего

визга. До состояния, так сказать, общего нестояния. Он нас честно

предупредил: "Не надо, я пьяный - дурной", но мы не поверили. Через

полчаса он уже пил без посторонней помощи. Влил в себя литр водки, потом

шампанским отлакировал это дело, и... и тут мы замечаем, что у него в

глазах появляется какой-то нехороший блеск.

Первое, что он сделал, - это схватил за корму проплывающую мимо

кобылистую тетку. Сжал в своей землечерпалке всю ее попочку и тупо

наблюдал, как она верещит.

Пришлось нам срочно линять. Ведем его втроем, за руки за ноги, а он

орет, дерется и показывает нам приемы кун-фу. И тащили мы его

задами-огородами. На темной улочке попадаем на мужика с кобелем.

Огромная такая овчарка.

При виде кобеля док возликовал, в один миг раскидал нас всех,

бросился к псу, схватил его одной рукой за хвост, другой - за холку и

посредине - укусил.

Пес вырвался, завыл, спрятался за хозяина. Он, видимо, всего ожидал

от наших Вооруженных Сил, но только не этого.

Док все рвался его еще раз укусить, но пес дикими скачками умчал

своего хозяина в темноту. Вслед ему выл и скреб задними лапами землю наш

одичавший док.

Мы потом приволокли его на корабль, забросили в каюту и выставили

вахтенного. Он до утра раскачивал нашу жалкую посудину.

- Сложный зуб. Рвать надо, - сказал док Паше, и наш Паша сильно

засомневался относительно необходимости своего появления на свет Божий.

Но было поздно. Док впечатал свою левую руку в Пашин затылок, а

правой начал методично вкручивать ему в зуб какой-то штопор.

- Не ори! - бил он Пашу по рукам. - Чего орешь! Где ж я тебе

новокаин-то достану, родной! Не ори, хуже будет!

Паша дрался до потери пульсации; дрался, плевался, мотал головой,

задрав губу, из которой, как клык кабана, торчал этот испанский

буравчик.

Доку надоело сражаться. Он крикнул двух матросов, и те заломали Пашу

в момент.

У Паши текло изо всех дыр под треск, хруст, скрежет. Наконец его

доломали, бросили на пол и отлили двумя ведрами воды.

- Все! - сказал ему Табурет. - Получите, - и подарил Паше его личный

осколок.

На следующий день в кают-компании Паша сиял счастьем. Щека его,

синюшного цвета, излучала благодушие, совершенно затмевая левый погон.

Паша ничего и никого не слышал, не видел, не замечал. Он вздыхал,

улыбался и радовался жизни и отсутствию в ней всякого насилия.

11

"Волга" главкома

"Волга" главкома, а за ней еще штук пять со свитой окружили крыльцо,

как стая акул зеленую черепаху.

Главком выполз. Его встретили, проорали; "Смирна - и повели по

лестнице.

Кронштадтский центр подготовки молодого пополнения лизали неделю.

Теперь всех разогнали по углам. Перед каждой дверью в каждое ротное

помещение поставили задерганных начальников курсов, чтоб они открывали двери

и представлялись. Они открывали и представлялись деревянными языками,

сдерживаясь, чтоб от страха что-нибудь такое не заорать, соответствующее

моменту.

Громадный Федя Кудякип по кличке Шкаф, начальник курса и капитан

третьего ранга, стоял на втором этаже перед дверью в ротное помещение,

расположенное как раз над тем крыльцом, где высадился главком.

Федю трясло от нетерпения: у него дрожали губы, руки, ноги, а мысли,

совершив небольшую пробежку, как собаки на цепи, возвращались в голову.

Вот сейчас должен появиться главком, вот сейчас!

Федя в полуобмороке прислонился к двери, за которой все блестело, как у

кота соответствующее место.

В лестничном пролете показалась голова в фуражке, послышалось

старческое кряхтенье и шелест свиты:

- Идет!!!

Судорожный вдох - и Федя мгновенно рванул Дверь, распахнул ее и уже

собирался вспомнить свою фамилию, как за дверью он увидел ее; гирю... 32

кило!

"Ччче-ерт! Носили по кубрику, обняв как маму, не знали, куда сунуть, и

оставили. Ну, Петров, пицунда мохнатая, я тебе сделаю!"

Федя схватил гирю одной рукой, надломился в спине со слезой, поднял ее

и... выкинул в открытое окошко. Внизу что-то квакнуло - ладно, потом!

Федя успел-таки обернуться и представиться главкому. Главком ничего не

заметил. Вот что значит быстрота!

Главком уже прошел мимо Феди, когда раздался этот вой. Выли из окошка.

Выли так, будто скальп снимали. Некстати, черт! Федя поморщился.

Главком удивился, повернулся и посмотрел на Федю. Началось адмиральское

разглядывание. Только наши адмиралы так рассматривают офицеров - запрокинув

голову, как редкое насекомое.

Они лупоглазили друг друга до тех пор, пока Федя не выдержал:

- Товарищ адмирал флота Советского Союза, - пропел он, - разрешите

разобраться?

- Разберитесь, - кивнул главком.

Федя чуть не выпал со всего маху, до того перегнулся через подоконник.

Гиря попала на "Волгу" главкома и прошла ее насквозь, а в ней сидел

матрос-водитель и в состоянии хамского расслабления мечтал о демобилизации.

Гиря прошла у него перед носом, не задев ни капли. Матрос обгадил себя

и все вокруг в радиусе пяти метров, выплеснув в окна. Потом он выполз из

машины на карачках и, осознав, что жив, заорал как ненормальный.

© Александр Покровский

Фрейлина двора

- Лий-ти-нант! Вы у меня будете заглядывать в жерло каждому матросу! -

Командир - лысоватый, седоватый, с глазами навыкате - уставился на только

что представившегося ему, "по случаю дальнейшего прохождения",

лейтенанта-медика - в парадной тужурке, - только что прибывшего служить из

Медицинской академии.

Вокруг - пирс, экипаж, лодка.

От такого приветствия лейтенант онемел. Столбовой интеллигент: прабабка

- фрейлина двора; дедушка - академик вместе с Курчатовым; бабушка - академик

вместе с Александровым; папа - академик вместе с мамой; тетка - профессор и

действительный член, еще одна тетка - почетный член! И все пожизненно в

Британском географическом обществе!

Хорошо, что командир ничего не знал про фрейлину двора, а то б не

обошлось без командирских умозаключений относительно средств ее

существования.

- Вы гов-но, лейтенант! - продекламировал командир. - Повторите! -

Лейтенант - как обухом по голове - повторил и - Вы говно, лейтенант,

повторите! - и лейтенант опять повторил.

- И вы останетесь гов-ном до тех пор, пока не сдадите на допуск к

самостоятельному управлению отсеком. Пи-ро-го-вым вы не будете. Мне нужен

офицер, а не клистирная труба! Командир отсека - а не давящий клопов медик!

Вы научитесь ползать, лейтенант! Ни-каких сходов на берег! Жену отправить в

Ленинград. Жить на железе. На же-ле-зе! Все! А теперь поздравляю вас со

срочным погружением в задницу!

- Внимание личного состава! - обратился командир к строю. - В наши

стройные ряды вливается еще один... обманутый на всю оставшуюся жизнь.

Пе-ре-д вами наша ме-ди-ци-на!!!

Офицеры, мичмана и матросы изобразили гомерический хохот.

Командир еще что-то говорил, прерываемый хохотом масс, а лейтенант

отключился. Он стоял и пробовал как-то улыбаться.

Под музыку можно грезить. Под музыку командирского голоса, вылетающего,

как ни странно, из командирского рта, лейтенанту грезились поля навозные.

Молодой лейтенант на флоте беззащитен. Это моллюск, у которого не отросла

раковина. Он или погибает, или она у него отрастает.

"Офицерская честь" - павший афоризм, а слова "человеческое достоинство"

- вызывают у офицеров дикий хохот, так смеются пьяные проститутки, когда с

ними вдруг говорят о любви.

Лейтенант-медик, рафинированный интеллигент, - его шесть лет учили, все

это происходило на "вы", интернатура, полный дом академиков, - решил

покончить с собой - пошел и наглотался таблеток. Еле откачали.

Командира вызвали к комдиву и на парткомиссию.

- Ты чего это... старый, облупленный, седоватый, облезлый, лупоглазый

козел, лейтенантов истребляешь? Совсем нюх потерял? - сказал ему комдив.

То же самое, только в несколько более плоской форме, ему сказали на

парткомиссии и влепили выговор. Там же он узнал про чувство собственного

достоинства у лейтенанта, про академиков, Британское географическое общество

и фрейлину двора. Командир вылетел с парткомиссии бешеный.

- Где этот наш недолизанный лейтенант? У них благородное происхождение!

Дайте мне его, я его долижу!

И обстоятельства позволили ему долизать лейтенанта.

- Лий-ти-нант, к такой-то матери, - сказал командир по слогам, - имея

бабушку, про-с-ти-ту-т-ку двора Ее Величества и британских географических

членов со связями в белой эмиграции, нужно быть по-л-ны-м и-ди-о-то-м, чтобы

попасть на флот! Флот у нас - рабоче-крестьянский! А подводный - тем более.

И служить здесь должны рабоче-крестьяне. Великие дети здесь не служат.

Срочные погружения не для элиты! Вас обидели? Запомните, лейтенант! Вам за

все заплачено! Деньгами! Продано, лейтенант, продано. Обманули и продали. И

ничего тут девочку изображать. Поздно. Офицер, как ра-бы-ня на помосте,

может рыдать на весь базар - никто не услышит. Так что ползать вы у меня

будете!

Лейтенант пошел и повесился. Его успели снять и привести в чувство.

Командира вызвали и вставили ему стержень от земли до неба.

- А-а-а, - заорал командир, - х-х-х, так!!! - и помчался доставать

лейтенанта.

- Почему вы не повесились, лейтенант? Я спрашиваю, почему? Вы же должны

были повеситься? Я должен был прийти, а вы должны были уже висеть! Ах, мы не

умеем, нас не научили, бабушки-академики, сифилитики с кибернетиками. Не

умеете вешаться - не мусольте шею! А уж если приспичило, то это надо делать

не на моем экипаже, чтоб не портить мне показатели соцсоревнования и

атмосферу охватившего нас внезапно всеобщего подъема! ВОН ОТСЮДА!

Лейтенант прослужил на флоте ровно семь дней! Вмешалась прабабушка -

фрейлина двора, со связями в белой эмиграции, Британское географическое

общество, со всеми своими членами; напряглись академики, - и он улетел в

Ленинград... к такой-то матери...

©А. М. Покровский

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!