Gobser

Когда человек собирается целенаправленно спасать людей, это всегда очевидно необычно. Если ты при этом хирург, то ничего необычного никто почему-то не замечает. Как-то это странно и не справедливо. Может быть дело в том, что герой – это не профессия, а может в том, что хирург не бросается, рискуя всем, в пучину опасных приключений, чтобы кого-то спасти. Именно ремесленническая стойкость, спокойствие и характер вызывают уважение перед хирургом. А еще, конечно, маленькая заплата, умерщвление плоти и пренебрежение лишениями.
Такие мысли в несформированной форме проносились, как осенние мухи, между ушей Леонида Андреевича, полостного хирурга в самом расцвете сил. Сам Леонид Андреевич проносился на поезде между среднерусских пейзажей, на пейзажи наносился первый снег, мельком пару раз можно было заметить деревенских собак, проносящихся мимо, наносящих на снег абстракцию. Смотреть на содержимое поезда было уже несколько часов как не интересно, за окно тоже, поэтому Леонид смотрел на стекло, отделяющее содержимое поезда от всего остального мира. Томные деревеньки за окном напомнили Леониду о родной Волковойне. Вырвавшийся из села с дурацким названием Леонид считался там большим человеком. Настоящий Врач с большой буквы, образованный, работающий в столице, практически волшебник, местное чудо. Леонид вспомнил, что поезд делает остановку у Волковойни, и твердо решил выйти покурить на остановке, чтобы хоть краем глаза взглянуть на родину.
Когда он выбрался из поезда, ничего особенного он не увидел. Поля, уже как следует заваленные снегом, черные дома, черные же деревья и пыльная платформа. Леонид вдохнул холодный мокрый воздух и передумал курить.
Он только успел добраться до края платформы и опереться о заграждение, как услышал завывания. Завывала куча черного тряпья на скамье из облупившегося крашенного дерева. Леонид подкрался к куче и аккуратно, боязливо прикоснулся к ней. Куча тряпья взметнулась, взорвалась маленьким штормом тёмной ткани и явила заплаканное старушечье лицо. Леонид узнал за горными хребтами морщин ровесницу своей матери, жену столяра из Волковойни, которая, в свою очередь, за интеллигентными очками, синими щеками и городским пальто узнала маленького Леонида. В его глазах она видела живое беспокойство, в его осанке и твердом голосе, вопрошающем о её бедах – авторитет. «Сын… В сортире повесился…» Бабка снова разрыдалась.
Леонид побледнел, затем тут же раскраснелся, снова побледнел и затрясся, проорал «Где?!» и тут же, не дожидаясь ответа, семимильными шагами, как настоящий марафонец, поскакал в сторону деревни. За ним, вскрикнув «Батюшки!», рванула жена плотника. Пальто расстегнулось, шарф развевался на ветру, как знамя коммунизма, огромными прыжками Леонид двигался через поле, лужи и сугробы, погружаясь в осеннее месиво по колено. Он не жалел своих брюк и ботинок, вместо этого он на ходу пытался вызвать из детства воспоминание, где же был дом плотника и где там сортир. Ловко он перескочил через плетень, снес детский шалашик, сломал второй плетень, вырвался в центр деревни, встал и закрыл глаза, вспоминая. «Слыш, а Васька-то, Васька-то, с перепою небось повесился», «А не Лёня это, большой какой стал!», «Да не, тот русый был. А Васька по любви – точно говорю, Людка его отшила, вот и повесился». Леониду стало до немочи отвратительно бездействие деревенских, его тошнило, он вспомнил, где дом плотника.
Леонид быстро нашел сортир, дернул дверь, сорвав ее с петель и вырвав щеколду. В петле мешком висел Васька, плотников сын. Не теряя ни секунды Леонид схватил его и поднял. Васька весил минимум центнер, схватить его поудобнее никак не получалось. Леонид обнял его изо всех своих сил, очки слетели с него и упали на пол, веревка больше не была натянута. Ее надо было перерезать. Леонида всего трясло, он закричал: «Люди! Люди, сюда!». На крик сбежалось пол деревни, он раздавал им приказания. Подоспевшая мать самоубийцы побежала за ножом. «Нешто поможет?», «Дык доктор жеж!». Деревенские ждали развязки, все надеялись на доктора, как на бога.
Леонид уже готов был упасть, когда горемычная мать вернулась ножом, кто-то из толпы забрался на стульчак и срезал веревку. Доктор и пациент грузно выпали из сортира в грязь. Леонид тут же пришел в себя, разорвал одежду Васьки, прислушался к его груди, не услышал сердцебиения, начал делать искусственное дыхание, делать непрямой массаж сердца. Он вспотел, руки дрожали, Васька никак не приходил в себя. Вонь из сортира была единственным, что не давало ему потерять сознание. Леонид достал из пальто складной нож и ручку, очевидно, необходима была полевая хирургия. Краем уха, как сквозь подушку, Леонид услышал, что поезд его уже уехал, но, разумеется, это его уже не волновало. Волновала его плачущая мать. Он сказал так твердо и спокойно, как мог: «Вам, наверное, лучше уйти, я буду делать операцию.» Мать посмотрела на него с настоящей надеждой в глазах. «Спасибо тебе, милок! Спаситель ты наш! Третий день уже висит, веришь-нет?»
Доктор сел в лужу. Буквально. Сидя в луже попросил водки. А про себя подумал, что лучше он будет хирургом, а героем будет кто-нибудь другой. И что в поезде уехал чемодан. И что, в общем-то не любит он свою родную Волковойню. А глупых людей теперь еще больше не любит. И уехал на следующем поезде.

Последние три или четыре года я каждое субботнее утро беру все самое анатомически мужественное себе в кулак и вырываю себя из постели до рассвета. Дело в том, что так рано утром по первому каналу показывают самую, наверное, страшную на отечественном телевидении передачу - "Играй, гармонь любимая!".

Два дороднейших человека, которые давно перешагнули за черту среднего возраста, ездят с съемочной группой по всей России и присоединяются к уже существующему безумному алкогольному угару. Специально для передачи угорающее население покупает в единственной в городе театральной лавке "народные" костюмы из мешковины и пластикового бисера, одевается в них, отнимают у стариков и юродивых баяны и показывают в камеру всё на что способны. Смотреть на что способен народ моей фактической родины страшно и меня прошибает холодный пот.

Собственно к чему я решил рассказать об этой передаче - у нее огромная воспитательная ценность. Ни один кузнец не может закалить металл так, как закаляет дух эта передача, придавая при этом субъекту воспитания некоторую побежалость в цвете лица.

Это всё был пролог. Теперь по делу.

Что мы видим из поезда? Мы видим платформы и лица вокзалов, лучшее, что предлагает город. Полустанки - не ограненные алмазы России.

Что-то не так, очевидно, с моим воспитанием. Очевидно, я очень избалованный молодой человек. Когда моя мысль обращается к народу, мой буржуазный обед комками подступает к выходу через глотку. Вместо радости от кристальной чистоты жизни и восприятия моих сограждан, я вижу существ совершенно не похожих на меня, даже внешне. Дети в моей голове играют лужах, образовавшихся там, где буксовал Запорожец. Решительный тракторист в телогрейке очередной раз атакует двери магазина, в котором организован избирательный участок. Он хочет зафиксировать свою гражданскую позицию и купить пузырь. Дети в роддомах не перестают плакать - они знают, что их юность пройдет в попытках проникнуть в "Лев Толстой", единственный на весь город ресторан, в котором есть две официантки, повар, который делает 30 блюд из одной несвежей рыбины и вышибала, который будет препятствовать их романтическому стремлению к ухе с глазами и мешковатому заду Розы Альбертовны, самой молодой из двух официанток.

Сизый дым из труб градообразующего завода асбестовых валенок застилает картину, я слышу кровавый кашель и всё пропадает.

Как-то раз с Михаилом Ивановичем мы обсуждали, уже и не вспомнить название, городок-полустанок, между Москвой и Питером (ах Радищев, ты так же пошл, как и я), где на свиней снизошла какая-то нездешняя зараза, в целях борьбы с которой местные управленцы решили свиней сжигать. Мысленный эксперимент, пусть и не вполне трезвый, позволил нам предположить, что с тех пор местные жители превратили сжигание свиней в народную забаву, закупают, собственно, свиней и сжигают их в свободное от работы время. На праздники же свиней приобретают за казенный счет, ведь только массовые мероприятия способны привлечь инертную молодежь к традиционным развлечениям.

На фоне всей этой благодати я вляпался в свое не совсем здоровое желание снять гонзо художественный фильм-сериал, где герой решил пересечь Россию на своих двоих и на попутках. Он начинает путь таким же русофобом и мажором, как и я, его воспитывают дальнобойщики (хакуна матата!), любят увеличивающиеся с каждой остановкой женщины, он доезжает до Норильска или Находки совсем другим человеком (так как фильм гонзо - не ясно пока каким). Обратно идти нет сил, денег нет, смог из городов, которые он проехал, теперь исходит не из труб, а из его легких, как у жуткого дракона. Пенсионер, бывший корабельный доктор, пророчит ему скорую смерть, не понятно от яда или вообще. Порт замерз, корабли не ходят. Герой хочет в последний раз вырваться отсюда, он бежит из России по льду, но его догоняют таможенники и бьют - пешком даже в несудоходный период не положено.

Герой лежит окровавленный на льду, один, со сломанными ногами. Тогда он перевоспитывается окончательно, новообретенный патриотизм наполняет его невиданным ранее теплом, которое топит лед под ним. Он проваливается под воду и тонет.

Хорошее кино?