Разбирая находки, он лекторствовал сам для себя. Вот, мол, австралопитек — ходячая философия «Живи быстро, умри молодым». А неандертальцы... с теми вообще история тёмная. Иной раз у них случались приступы гастрономического интереса к соседней группе. Да и вообще, у неандертальцев была повышенная чувствительность к боли. Ежели вырастить неандертальца и потыкать в него палочкой, он бы пищал громче, чем современный человек. Но он, будучи человеком цивилизованным, не призывал кого-то тыкать палочкой.

Рядом вздыхал его друг-палеонтолог, грустя о том, что одна из величайших проблем популяризации палеонтологии – прочный стереотип, что это "прикольные динозаврики для детишек". «Да брось, — утешал его антрополог, — вспомни мезозой. Он был отмечен каким-то бешенством пожирания. Понятно, что живые существа ели друг друга ещё с докембрия, но в мезозое все вообще слетели с катушек. Юрский период был великолепен. Как же хорошо, что он закончился». Ведь тогда доминировали динозавры. Это было очень неприятно, потому что они наших предков жрали.

На обед он достал яблоко. «Например, если вы обгрызаете яблоко, а кочерыжку с косточками выкидываете, то вы – хороший примат. А вот я, например, жадно лопаю всю целиком, а косточки разгрызаю, то есть с точки зрения яблони – злой, плохой примат, фу таким быть». Заедал он это бутербродом, философски размышляя, что масло подсолнухов – кровь нерождённых зародышей. Но аппетит это не портило. В конце концов, он не веган, да и детишки его тоже здоровы.

После обеда, разглядывая погребение, он пояснял студентам: «Вот, классика: добрые родственники забросали могилу камнями, чтобы не выбрался и ещё 40 лет не мыкался. А смотрите-ка, здесь в насыпи — все эти целебные растения в могилу ему и загрузили. Лечись дальше, дорогой товарищ». Вечером в лаборатории, любуясь под микроскопом на крошечный зуб, он мечтал: «Один из впечатляющих методов – золотое напыление на особо мелкие образцы для повышения контрастности. Золотые зубы у силурийских рыб, это не только научно, но и дорого-богато».

Лекции были его страстью. Он с жаром рассказывал, как лишь в верхнем палеолите сапиенсы сделали одно из величайших открытий – они изобрели бабушек. А потом показывал слайды: «Первые скульптуры изображают женщин, это так называемые "палеолитические Венеры". Они пухленькие, кругленькие, всё у них на месте. Что ещё мужику надо? У самых ранних Венер даже головы нет. Ну а зачем женщине голова?» — это всегда веселило аудиторию.

Иногда его мысли уплывали к морю. Он представлял древних гоминид, у которых впереди было море, которое всякие ништяки подкидывает, а за спиной – помойка, и родственнички покрикивают. Но тут же содрогался, вспоминая китов: «Превращение ног в ласты, а тела в жировой бурдюк не способствуют развитию интеллекта». И с облегчением констатировал: «Китами я никогда не занимался. Да, и сам я, в общем, не кит».

Вечером в пабе, будучи вроде бы биологом, он с достоинством заказывал пиво, а не сок, заявляя: «Я не ем траву, мне и не надо». Там он травил байки, например, о том, как у Даррелла есть описание ёжиков, которые прокисшие яблоки с сидром нажрались, а потом песни пели в саду.

Возвращаясь домой в сумерках, он поёживался. Раньше-то чаще медведь рассматривал копчик человека, чем наоборот. Хорошо, что времена изменились. Дома его встречала жена, что было живым подтверждением тезиса: «Если женщина до сих пор не сдохла, то все с ней прекрасно». И он, зная, что практика показывает, что если самец положил что-то в рот, то он это обратно уже не достанет никогда, прятал от детей шоколад.

Перед сном, размышляя о глобальном, он думал о древних катастрофах. «Для преобладающих в тогдашних экосистемах анаэробов кислород был страшным ядом. По всей видимости это привело к глобальному вымиранию. Приятно сознавать, что не только человек способен так загадить окружающую среду, что потом сам не может в ней жить». Да и вообще, тропические леса в Африке стали исчезать. В Евразии еще все хуже было, там вообще все сдохли. А представьте, каково было первым вылезшим на сушу: ультрафиолет жестко долбил, а меланина тогда не было, да и кожи в общем-то не было.

Укрываясь одеялом, он мысленно славил гнилостные грибы за спасение нашей планеты и наше счастливое настоящее. Ведь без них не было бы ни окаменелостей, ни его работы.
«В вяленом состоянии эволюционировать трудно», — бормотал он, засыпая. И ему снились первобытные охотники, для которых ещё один повод вылезать на сушу – охота на мелководье. Причём она действует бодряще и на охотника и на жертву.

Сны были полны суровых рож, ведь что поделать: суровые времена – суровые рожи. А утром его снова ждали кости, палка для черепушки и тихая, учёная радость. Ибо он знал простой рецепт всеобщего счастья, оставляя его, впрочем, для гипотетических исследований: «Как сделать всех добрее? Убить всех злых».