Записки Ивана Лукича
Записки Ивана Лукича из Дубилинково, 1734 год (продолжение)
А вот ещё про беду великую поведаю — про то, как мы на торг ездили, пытались своё добро сбыть. Да только вышло всё худо, яко и следовало ждать.
Раз в месяц, коли погода благоволит, собираемся мы в соседнее село, на торг великий. Марфа холсты свои несёт — тонкие, ровные, хоть и неяркие. Я — корзины плетёные, лапти да веники. Детишки пару яиц принесут, да чтоб не разбить — бережно так несут, к персям прижавшись.
Дорога дальняя, через лес дремучий идёт. Идём — а туман за нами тянется, будто следит око недоброе. Порой мнится, будто шаги сзади слышны, а обернёшься — никого. Дети жмутся к нам, крестятся усердно. Миколка, хоть и мал возрастом, старается храбрым быть: «Ничего, — глаголет, — дойдём, продадим, хлебушка настоящего купим».
Приходим на торг — а там шум, гомон, люди торгуются, смеются. Мы место себе нашли, разложили товар. Марфа громко так возглашает: «Холсты добрые, крепкие, долго прослужат!» Я корзины показываю: «Надёжные, не развалятся, вовеки простоят!»
Да только подходят люди, глянут, а покупать не спешат. Кто‑то шепчется, перстом на нас показывает. Один купец, бородатый, подошёл, холсты потрогал, да и глаголет:
«Это вы, стало быть, из Дубилинково?»
«Из него, батюшка, — ответствую. — А что?»
«Да так… Ведомо мне про ваше место. Туман у вас там густой стоит, нечисть всякая бродит, лукавый шалит. Не к добру сие. Товар ваш, может, и добрый, да кто его ведает… Вдруг порча какая, мороком покрыта?»
И отошёл. Другие тож тако — посмотрят, покачают главою, да и прочь идут. Одна баба взяла яйцо, покрутила в дланях, да и вернула:
«Нет, — молвит, — боюся. Вдруг оно с болота, туманное? Не надобно мне такового».
Марфа вздохнула, очи вытерла украдкой. Я корзины свои собрал, дети яйца в лукошко сложили. Стоим, помышляем, что делать. Тут мальчишка какой‑то подбежал, перстом в нас тычет:
«Эй, дубилинковские! У вас там нечисть по улицам ходит, да? А вы её кормите?»
Дети наши покраснели, очи опустили. Гришутка чуть не заплакал, да Машутка его за руку сжала, удержала.
Подошёл к нам старец, в кафтане поношенном, но добром. Воззрился на нас, на товар, вздохнул тяжко:
«Ведаю я вас, из Дубилинково. Земля у вас тяжкая, житие трудное. Да токмо люди страшатся. Слухи ходят, будто всё, что от вас идёт, с мороком связано. Не берут, и всё тут».
«А что же делать? — вопрошаю. — Нам бы хоть хлебушка купить, соли, масла…»
«Да что… — старец почесал браду. — Либо цену вдвое дешевле ставьте, либо ждите, пока кто посмелее сыщется. Да и то — не ведаю, поможет ли».
Так и простояли мы до вечера, почти ничего не продав. Марфа един холст сбавила до гроша — купил его некто убогий, да и тот перекрестился трижды, прежде чем взять. Я пару корзин продал за бесценок, лапти тож едва ушли.
Обратно шли — дети молчат, главы опустили. Миколка идёт, губы кусает, сдерживается, чтоб слёз не пролить. Марфа его по главе гладит: «Ничего, — глаголет, — Господь не оставит. Перетерпим, яко подобает верным. Главное — вкупе».
По дороге туман опять за нами потянулся, клубится, шепчет что‑то недоброе, яко змей искуситель. Я крещусь, молитву шепчу: «Спаси и сохрани, Господи, рабы Твоя…» Марфа тож шепчет, дети повторяют за нами слова святые.
Пришли домой — сели у печи, хлеба чёрного поели, воды тёплой попили. Устали, замёрзли, да ещё и обидно на душе. Но Марфа глаголет твёрдо:
«Не печальтесь, чада. Мы люди работящие, земля наша хоть и тяжкая, да не оставим мы её, яко овцы без пастыря. А люди… со временем уразумеют, что мы такие же, яко они. Нечисть — она везде может быть, а добро от труда исходит, а не от места. Благословен труд праведный, и не убоимся мы молвы людской».
Так и живём. Молимся усердно, трудимся в поте лица, друг друга поддерживаем. Пусть трудно, пусть холодно, пусть на торгу не берут — мы всё равно не сдаёмся. Дубилинково — земля наша, и мы её не покинем, яко верные сыны. А туман… туман, может, когда‑нибудь и рассеется, яко дым от ветра.
Аминь.