Январь 1896 года
Был жгуче холодный поздний январь 1896 года. Событие это происходило в Нижнем, за полгода до Всерусской выставки. Глубокое жиганское самосознание и его место в экзистенсе были еще не до конца сформированы в те далекие сучьи времена старой Европы, но уже тогда, задолго до великих и нетленных свершений казанской и одесской босоты, были те, кого с безмерной уважухой можно именовать настоящими пацанами. Гордо и с дерзостью они демонстрировали себя богатым лохам, не имея ни постоянной хаты, ни телячьих привязанностей, ни пассажирских забот того времени. Позже именно труппы бродячих цирковых карликов летописцы пацанского движения стали именовать жиганами серебрянного века.
Неординарное дело обусловило то, что все здравые труппы карликов Старухи Европы собрались в Нижнем, в январе 1896-го. Разослав малявы через акробатов-гастролеров, их всех собрал на дело в одном месте крайне сознательный и обладающий исключительной ровностью понятий местный карл Жоха Фитиль.
Дело предстояло следующее: в преддверии Всерусской выставки крайне состоятельный лошара князь Свышезоров хочет прославить свой родной Нижний не только на мать-Россию, но даже и на Америку. С этой целью князь хочет сам, в компании других состоятельных терпил, прислуживать на празднике, который он прозвал Пиршество Карлов. Ролевые игры тогда еще входили в моду, а голубокровые подонки шли на любые ухищрения, лишь бы жирно понтануться эпатажем праздника перед своими соседями. Жоха Фитиль пояснил, что от низкорослой братвы требуется бухать, веселиться, плясать комаринского без цензуры, и, главное, показывать высоким чертям их низменное место, для чего в углах праздничной залы будут расставлены параши, на чем князь особенно настоял. Братва единодушно высказала Жохе уважуху за такой подгон.
Настал день праздника. В огромную высокую хату собраний дворянских чертей, подсвеченную тысячами сияющих ламп и разукрашенную лепниной с беспредельно красивыми и завораживающими простой пацанский глаз барочными узорами, начали входить сотни уважаемых карлов. Здравые карлухи и их подруги просто офигели с того угощения, которое со знанием своего места в этой жизни подготовили им терпилы-дворяне. По углам огромного стола стояли трехметровые бочки с вином, пивом и первачом. На огромном столе стояла, казалось, вся жратва, которую, мог попробовать за жизнь уважаемый человек. Для предводителей карлов и самого Жохи были поставлены троны на отдельном возвышении, будто бы для того, чтобы незамедлительно короновать Жоху, что, конечно, исторически предвещало славный ритуал возведения в Воры. Стулья были специально сделаны для низких людей, и, усевшись, братва кинулась бухать и есть с богато обставленной поляны. Сидя на троне, Жоха видел, как по краям залы лежали в вонючих сибирках или стояли в срамных позах дворянские петушары. Они будто уже чувствовали на себе ноги карлух и знали, что когда уважаемые напьются, им придется снять с себя вообще все убогие наряды и старательно чистить поставленные по углам толчки, специально превезенные терпилой-князем с душевнейших припортовых кабаков, полные результатов бала.
Начались пляски. Жоха приметил себе симпатичную карлушу, и предложил ей быть его подругой. Кто-то из низкорослых людей пил прямо с бочки, кто-то ломал стулья об дворянские спины и разбивал в кровавое дерьмо им морды. Все знали и видели, что это величественный день, особенный день, это день благоденствия невысоких сирот этой житухи. День, когда судьба воздает всем и каждому за ровность или блядство.
Внезапно музыка оборвалась. Двери залы открылись и начали входить десятки падлей-жандармов с волынами. Жоха с парой здравых карлух не смутились, сразу подошли к оборзевшим шакалам, и сказали им откровенно, что они, падаль, рамсы попутали, здесь развлекается здравая низкорослая братва. Самый высокий молча ударил Жоху прикладом. Пока мусора тащили маленьких людей от стола, вытирая ими замызганый пиршеством пол, суки-дворяне начали выходить из залы.
Через десять минут вся ссаная знать была на улице при параде. Мрази-жандармы штыками вспарывали праздничные наряды братвы и как мешки с картошкой в чем мать родила выбрасывали братков на улицу. Маленькие люди еще представить не могли, что задумали эти последние суки.
Прямо перед ними красовалась пара десятков огромных саней, деревянных, обтесаных и сбитых из цельных дубовых бревен, в каждые из котороых могло уместится человек по десять. Откуда ни возьмись тут же появились тучные, очень широкие, подобные свиноматкам существа мужского пола в барсучьих шубах. Их везли сани с тройками лошадей, а сами они от тучности давно уже не могли ходить. То ли из купеческих, то ли мещан, но одетые максимально роскошно и изысканно, каждый из них весил за пять добрых солдат.
Эти боровы в огромных барсучьих шубах сели в сани, а кое-кто с дворянских прицепился сзади. Казалось, никто не сможет сдвинуть эту деревянную колымагу с места. До помутненного сознания братвы начала доходить их роль в запланированном унижении. Кто-то еще рвался что-то решать, бабы-карлуши, понятное дело, плакали, Жоха Фитиль набросился на Свышезорова, стоявшего рядом, и впился зубами ему в язык. Терпила начал орать и мусора оттащили Жоху. Карлы сбились в кучу. Засурмила воинская труба и падлы-солдаты начали гнать всех карлов и карлуш шпицрутенами и силой запрягать их голышом в упряжь, по тридцать в одни сани. Они надели на них намордники и упряжь. Жоха Фитиль продолжал правильную предъяву и не давал себя запрячь. Тогда его его прикрутили к лыже саней снизу, но даже в таком положении он продолжал указывать чертям на их место, что добавляло братве сил в нелегком испытании.
Утро встретило побережье Реки-Волги бешенной скачкой. Стоял еще ночной тридцатиградусный мороз. Совершенно голые маленькие братухи изо всех сил тащили огромные сани. На тридцатиградусном морозе маленькие люди посинели и дрожали крупной лихорадочной дрожью. Их коротенькие голые ноги по колена увязали в снегу и оставляли кровавые следы от порезов до крови об лед. Большинство ошубленных исполинов сладко дремали, и лишь дворянская гнида сзади не стеснялась лихо с остервенением бичевать малышей по их обнаженным спинам. Многие карлики потеряли сознание, и совершенно синие тащились мертвым грузом. Когда кучера чувствовали, что скорость ослабевает, они палили из волыны и убивали одного из упряжи. Будто отшвыренные, мертвые обнаженные карлухи оставались позади, устилая снег шлейфом из мертвых тел. Сани ехали по Жохе, и он, израненный и избитый, в отказе смотрел на муки своего народа.
Жоха Фитиль единственный пережил это античеловеческеское глумление нечисти. Он постарел, но всю свою жизнь посвятил мести, устраивая публичные казни высокопоставленным козлам. Поговаривают, что он так и не нашел истинного виновника тех январских трагических событий, и немного успокоился только когда весь аристократический сброд был стерт с лица России. Он собрал вокруг себя новый народ и стал воспитывать в нем ту правду, которую знал сам. Позже, исполненные гордостью и дерзким классовым неповиновением, карлы сыграют исключительную роль в восстании на броненосце «Потемкин», но это тема уже совсем другого рассказа...
Неординарное дело обусловило то, что все здравые труппы карликов Старухи Европы собрались в Нижнем, в январе 1896-го. Разослав малявы через акробатов-гастролеров, их всех собрал на дело в одном месте крайне сознательный и обладающий исключительной ровностью понятий местный карл Жоха Фитиль.
Дело предстояло следующее: в преддверии Всерусской выставки крайне состоятельный лошара князь Свышезоров хочет прославить свой родной Нижний не только на мать-Россию, но даже и на Америку. С этой целью князь хочет сам, в компании других состоятельных терпил, прислуживать на празднике, который он прозвал Пиршество Карлов. Ролевые игры тогда еще входили в моду, а голубокровые подонки шли на любые ухищрения, лишь бы жирно понтануться эпатажем праздника перед своими соседями. Жоха Фитиль пояснил, что от низкорослой братвы требуется бухать, веселиться, плясать комаринского без цензуры, и, главное, показывать высоким чертям их низменное место, для чего в углах праздничной залы будут расставлены параши, на чем князь особенно настоял. Братва единодушно высказала Жохе уважуху за такой подгон.
Настал день праздника. В огромную высокую хату собраний дворянских чертей, подсвеченную тысячами сияющих ламп и разукрашенную лепниной с беспредельно красивыми и завораживающими простой пацанский глаз барочными узорами, начали входить сотни уважаемых карлов. Здравые карлухи и их подруги просто офигели с того угощения, которое со знанием своего места в этой жизни подготовили им терпилы-дворяне. По углам огромного стола стояли трехметровые бочки с вином, пивом и первачом. На огромном столе стояла, казалось, вся жратва, которую, мог попробовать за жизнь уважаемый человек. Для предводителей карлов и самого Жохи были поставлены троны на отдельном возвышении, будто бы для того, чтобы незамедлительно короновать Жоху, что, конечно, исторически предвещало славный ритуал возведения в Воры. Стулья были специально сделаны для низких людей, и, усевшись, братва кинулась бухать и есть с богато обставленной поляны. Сидя на троне, Жоха видел, как по краям залы лежали в вонючих сибирках или стояли в срамных позах дворянские петушары. Они будто уже чувствовали на себе ноги карлух и знали, что когда уважаемые напьются, им придется снять с себя вообще все убогие наряды и старательно чистить поставленные по углам толчки, специально превезенные терпилой-князем с душевнейших припортовых кабаков, полные результатов бала.
Начались пляски. Жоха приметил себе симпатичную карлушу, и предложил ей быть его подругой. Кто-то из низкорослых людей пил прямо с бочки, кто-то ломал стулья об дворянские спины и разбивал в кровавое дерьмо им морды. Все знали и видели, что это величественный день, особенный день, это день благоденствия невысоких сирот этой житухи. День, когда судьба воздает всем и каждому за ровность или блядство.
Внезапно музыка оборвалась. Двери залы открылись и начали входить десятки падлей-жандармов с волынами. Жоха с парой здравых карлух не смутились, сразу подошли к оборзевшим шакалам, и сказали им откровенно, что они, падаль, рамсы попутали, здесь развлекается здравая низкорослая братва. Самый высокий молча ударил Жоху прикладом. Пока мусора тащили маленьких людей от стола, вытирая ими замызганый пиршеством пол, суки-дворяне начали выходить из залы.
Через десять минут вся ссаная знать была на улице при параде. Мрази-жандармы штыками вспарывали праздничные наряды братвы и как мешки с картошкой в чем мать родила выбрасывали братков на улицу. Маленькие люди еще представить не могли, что задумали эти последние суки.
Прямо перед ними красовалась пара десятков огромных саней, деревянных, обтесаных и сбитых из цельных дубовых бревен, в каждые из котороых могло уместится человек по десять. Откуда ни возьмись тут же появились тучные, очень широкие, подобные свиноматкам существа мужского пола в барсучьих шубах. Их везли сани с тройками лошадей, а сами они от тучности давно уже не могли ходить. То ли из купеческих, то ли мещан, но одетые максимально роскошно и изысканно, каждый из них весил за пять добрых солдат.
Эти боровы в огромных барсучьих шубах сели в сани, а кое-кто с дворянских прицепился сзади. Казалось, никто не сможет сдвинуть эту деревянную колымагу с места. До помутненного сознания братвы начала доходить их роль в запланированном унижении. Кто-то еще рвался что-то решать, бабы-карлуши, понятное дело, плакали, Жоха Фитиль набросился на Свышезорова, стоявшего рядом, и впился зубами ему в язык. Терпила начал орать и мусора оттащили Жоху. Карлы сбились в кучу. Засурмила воинская труба и падлы-солдаты начали гнать всех карлов и карлуш шпицрутенами и силой запрягать их голышом в упряжь, по тридцать в одни сани. Они надели на них намордники и упряжь. Жоха Фитиль продолжал правильную предъяву и не давал себя запрячь. Тогда его его прикрутили к лыже саней снизу, но даже в таком положении он продолжал указывать чертям на их место, что добавляло братве сил в нелегком испытании.
Утро встретило побережье Реки-Волги бешенной скачкой. Стоял еще ночной тридцатиградусный мороз. Совершенно голые маленькие братухи изо всех сил тащили огромные сани. На тридцатиградусном морозе маленькие люди посинели и дрожали крупной лихорадочной дрожью. Их коротенькие голые ноги по колена увязали в снегу и оставляли кровавые следы от порезов до крови об лед. Большинство ошубленных исполинов сладко дремали, и лишь дворянская гнида сзади не стеснялась лихо с остервенением бичевать малышей по их обнаженным спинам. Многие карлики потеряли сознание, и совершенно синие тащились мертвым грузом. Когда кучера чувствовали, что скорость ослабевает, они палили из волыны и убивали одного из упряжи. Будто отшвыренные, мертвые обнаженные карлухи оставались позади, устилая снег шлейфом из мертвых тел. Сани ехали по Жохе, и он, израненный и избитый, в отказе смотрел на муки своего народа.
Жоха Фитиль единственный пережил это античеловеческеское глумление нечисти. Он постарел, но всю свою жизнь посвятил мести, устраивая публичные казни высокопоставленным козлам. Поговаривают, что он так и не нашел истинного виновника тех январских трагических событий, и немного успокоился только когда весь аристократический сброд был стерт с лица России. Он собрал вокруг себя новый народ и стал воспитывать в нем ту правду, которую знал сам. Позже, исполненные гордостью и дерзким классовым неповиновением, карлы сыграют исключительную роль в восстании на броненосце «Потемкин», но это тема уже совсем другого рассказа...