Водяной⁠⁠

В стародавние времена, в глубинах вод могучих рек да в тихих заводях озёр, в топких болотах, среди шелестящих тростников да колючей осоки, владычествовал Водяной — он же водовик, он же водяной дедушка, а злые языки и вовсе кликали его водяным чёртом. Обитал он в тёмных омутах, а пуще всего любил крутиться подле мельничных колёс — там, где вода бурлит да пенится, будто сама судьба шепчет о тайнах подводных.

Видом он — нагой старик, седой, будто из самой воды сотканный, весь облепленный скользкой тиной, словно шубой диковинной. Нравом схож с лешим, да только не оброс шерстью буйной, и не столь назойлив: частенько-то они меж собой перебраниваются, спорят, кто в лесу да в воде хозяин. Леший один одинешенек бродит, ни брата, ни товарища рядом не терпит, разве что какой оборотень к нему прибьётся. А водяной — тот не таков: с русалками водится, почитай, у них он и большак, за главного считается.

День-деньской он в воде скрывается, ныряет так, что и следа не остаётся — будто сама вода его прячет. На берег же выходит лишь под покровом ночи, когда луна серебрит гладь, а тени становятся длиннее. Не везде, правда, про него ведают: иные лишь краем уха слыхали, что, мол, есть где-то такие духи водяные, да только где — Бог весть. А один мужик, что сам его видел, рассказывал, будто водяной — старик робкий, но в своём царстве, в тёмном омуте, смел да грозен. Осерчает — так и хватает за ноги неосторожного купальщика, тянет на дно, особенно коли тот без креста на груди полез в воду либо осмелился купаться в неположенное время, поздней осенью, когда вода уже стынет и шепчет о беде.

Любит водяной сома пузатого — говорят, чуть ли не верхом на нём ездит по подводным тропам. А из зелёной куги свивает себе шапку боярскую, да так ловко, будто сам царь водяной её пожаловал. Ещё любит он тину да кугу вокруг пояса обмотать — и тогда выходит пугать скотину на водопое. Случится ему вздуматься быка или корову в воде оседлать — так под ним скотина подламывается, увязает в тине и издыхает, не силах вырваться из хватки водяного.

В тихую лунную ночь, когда звёзды дрожат на воде, водяной порой забавляется: хлопнет ладонью по глади — и гул разносится по всему плесу, будто гром тихий прокатился. Есть поверье старинное: сядь у проруба на воловью кожу, очертись вокруг огарком — и в полночь выскочат водяные из проруба, подхватят кожу и унесут туда, куда ты в мыслях загадаешь. Только помни: вернувшись на место, скорей кричи: «Чур меня!» — а не то утянут в подводное царство навек.

Бывали и такие случаи: ребятишки как-то купались под мельницей. Уже одеваться стали, как вдруг кто-то из воды вынырнул, крикнул хрипло: «Скажите дома, что Кузька помер!» — да и снова ушёл под воду, будто его и не было. Пришли ребятишки домой, отцу в избе те слова передали. И тут вдруг кто-то с печи соскочил, закричал: «Ай, ай, ай!» — и выбежал вон. То был домовой: весть ту ему водяной передал, видать, через воду да через тени ночные.

Много и других рассказов ходит: будто водяной мельницы портит, плотины рвёт, чтоб вода шла куда ему угодно. Да только знахари знают, как его выжить: по утренним и вечерним зарям сыплют в воду по мешку золы — и водяной уходит прочь, не в силах терпеть этот пепельный след на своей водной дороге.