Трон Трех Сестер. Яд, Сталь и Море⁠⁠

Падение Отца

Князь Восточных Пределов не привык к тому, чтобы на него смотрели сверху вниз. Он привык к поклонам, лести и витиеватым фразам придворного этикета. Тишина, повисшая после слов Торстена, была для него невыносима, как вакуум.

Он решил заполнить её единственным способом, который знал, — словами.

Отец расправил плечи, пытаясь вернуть себе утраченную осанку. Он одернул влажный от тумана плащ, подбитый соболем, и сделал полшага вперед, стараясь не смотреть на звериный оскал Бьорна.

— Мы ценим, что Север сдержал слово, — начал он громким, поставленным голосом оратора. — Этот союз... кхм... этот священный пакт послужит фундаментом для дружбы наших великих народов. Моя дочь, воспитанная в лучших традициях, станет мостом между нашими землями, гарантией мира и процветания...

Он говорил гладко, заученными красивыми фразами. Он пытался превратить эту грязную сделку на болоте в торжественный дипломатический акт. Пытался убедить себя, Кая, крестьян, а главное — этих молчаливых гигантов, что здесь происходит нечто благородное.

Торстен смотрел на него скучающим взглядом. Он не понимал и половины витиеватых южных слов, а те, что понимал, считал шумом ветра.

В какой-то момент лидер северян просто перестал слушать.

Он лениво потянулся к луке седла, где висел неприметный, но тяжелый кожаный мешок, перевязанный грубой бечевкой. Торстен развязал узел на седле, взвесил мешок в руке.

Металл внутри звякнул. Тяжело. Глухо.

Князь продолжал свою речь, уже начав верить в собственные слова:

— ...и пусть боги благословят этот день, когда мы обмениваемся дарами в знак вечной...

Торстен размахнулся и, не глядя, бросил мешок вниз.

Он не протянул его. Не передал из рук в руки с поклоном. Он швырнул его так, как кидают объедки собаке под стол.

Мешок с золотом описал дугу и с тяжелым, влажным шлепком рухнул в грязь, прямо перед ногами отца.

— Хлюп!

Жирная, черная жижа брызнула во все стороны. Крупные капли грязи, смешанной с навозом и гнилью, полетели на дорогие, сшитые на заказ сапоги Князя, на подол его бархатного плаща.

Речь оборвалась на полуслове.

Рот отца остался открытым, но ни звука не вылетело наружу. Он тупо уставился на свои забрызганные сапоги, а затем на грязный мешок, в котором лежала цена его дочери.

Это был конец достоинства.

Это золото не было «символическим даром». Это была плата. И способ передачи говорил громче любых слов: «Мы купили её. Мы заплатили тебе. Сделка закрыта. Теперь ты — никто».

Торстен вытер руку, державшую мешок, о шкуру на седле, словно стряхивая грязь от прикосновения к южанину.

— Здесь всё, — пророкотал он на ломаном южном наречии, коверкая слова своим рычащим акцентом. Слова падали, как камни. — Забирайте. И уходите.

Это было увольнение. Им приказали убраться с собственной земли.

Лицо Князя пошло красными пятнами, жилка на виске забилась. В любой другой ситуации, в своем замке, он приказал бы высечь наглеца.

Но здесь, перед пятью всадниками Апокалипсиса, он был бессилен.

Крестьяне уткнулись лбами в землю.

Отец стоял, глядя на мешок в грязи.

Он должен был бы швырнуть его обратно. Должен был выхватить меч. Или хотя бы развернуться и уйти, оставив золото лежать, чтобы сохранить остатки чести.

Но он был банкротом. Ему нужно было это золото, чтобы оплатить долги, чтобы купить вина, чтобы содержать охоту Кая.

Секунда колебания, которую заметила Элиф, была для неё последним гвоздем в крышку гроба их родства.

Князь не нагнулся сам — гордыня не позволила. Но он сделал то, что было еще хуже. Он отрывисто, жалко дернул головой в сторону старого лакея, дрожащего у кареты.

— Подбери, — одними губами скомандовал он.

Слуга выбежал, поскользнулся, упал на колени прямо в жижу и, униженно кланяясь всадникам, схватил тяжелый мешок, прижимая его к груди.

Князь отвернулся. Он больше не смотрел ни на всадников, ни на дочь. Он был сломлен, куплен и раздавлен.

— По коням, — бросил Торстен своим, разворачиваясь.

Элиф осталась стоять посреди грязи. Она смотрела на удаляющуюся спину отца — сутулую, жалкую, уменьшившуюся в размерах.

Она видела не Князя. Она видела торговца, который только что сбыл бракованный товар и спешил унести деньги, пока покупатель не передумал. И этот торговец был ей абсолютно чужим.

Глава 29: Молитва прервана

Когда мешок с золотом исчез в руках слуги, повисла неловкая пауза. Сделка была завершена по законам торговли, но не по законам духа.

Волхв, Жрец Гнили, счел это своим моментом.

Он не собирался отдавать "дар" без надлежащих заклинаний. В его понимании, без благословения боги могли прогневаться, и тогда ни золото, ни мечи не спасут от мора и неурожая.

Он шагнул вперед, встав между Элиф и всадниками. Загремели кости на его шее. Он поднял руки к серому небу и начал петь.

Это была не песня в привычном смысле. Это был вой, переходящий в горловое пение, ритмичное и пугающее. Древние слова на старом наречии, призывающие землю принять жертву, а небеса — оплакать её.

Волхв начал раскачивать дымящийся пучок трав, похожий на косматую голову. Сизый, густой дым повалил сильнее, смешиваясь с туманом.

— Прими, Мать-Сыра-Земля... Укрой покровом, свяжи узами...

Жрец вошел в транс. Он кружился, размахивая своим "кадилом" всё шире. Ветром, гуляющим по поляне, дым подхватило и понесло прямо в морды коней северян.

Едкое облако полыни, можжевельника и чего-то сладковато-мерзкого накрыло первый ряд всадников.

Лошади тревожно зафыркали, мотая головами.

Бьорн, сидевший ближе всех, скривился. Дым попал ему в нос и глаза.

— А-апчхи!

Чих Бьорна прозвучал как выстрел пушки. Громко, смачно, с брызгами слюны и соплей. Он был настолько естественным и грубым, что мгновенно разрушил всю мистическую атмосферу, которую пытался создать жрец.

Элиф увидела, как Бьорн вытер нос меховым наручем, оставляя на шкуре влажный след.

— Trollfis! — гаркнул он на всю поляну. — «Тролличий пердеж!»

Он выругался грязно и витиевато, проклиная жреца, дым и всех южных богов, которые придумали жечь сорняки перед носом у честных воинов.

Ингрид, сидевшая рядом с ним, натянула поводья. Её конь, нервный вороной жеребец, начал плясать под ней, взрывая копытами грязь.

— Прекратите это, — бросила она на общем наречии. Её голос был холодным и раздраженным. — Эта вонь бесит коней. Животные не любят запах гари.

Волхв, казалось, не слышал. Он продолжал выть, закатив глаза, веря, что защищает девушку магическим кругом.

— ...да будет чрево её плодородным, да будет воля её покорной...

Торстену надоело.

Он не стал кричать. Он не стал угрожать. Он просто сделал короткий, резкий жест рукой. Горизонтальный взмах ладони.

Хватит.

Для его людей этот знак значил больше, чем любой вопль жреца.

Двое всадников из свиты, сидевшие позади, тронули коней.

Для северян этот ритуал был пустым звуком. Они верили в сталь, в руны, выбитые на камне, и в силу своих рук. Прыжки грязного старика с пучком травы вызывали у них лишь презрение.

Южные боги были слабы. Они требовали слов и дыма. Северные боги требовали действий.

Торстен перевел тяжелый взгляд на Волхва. В этом взгляде читалось: "Если ты не заткнешься сейчас, ты замолчишь навсегда".

— Ритуал... не закончен! — взвизгнул очнувшийся Волхв, видя, что его магия игнорируется. — Боги не дали знака!

— Мы здесь не ради твоих богов, старик, — тихо произнес Торстен, и его голос перекрыл шум ветра. — Нам нужна только девка.

В этом была вся суть. Они приехали не жениться по обряду. Они приехали забрать ресурс. Священный брак превратился в конфискацию имущества.

Последний взгляд

Двое всадников, повинуясь знаку Торстена, отделились от строя. Они не стали обнажать оружие — для этого сброда мечи были бы слишком большой честью.

Один из воинов направил коня прямо на Волхва. Жрец, всё еще пытавшийся спасти остатки ритуала, взвизгнул, когда грудь лошади толкнула его в плечо.

— Прочь, падаль!

Северянин не стал тратить слова. Он просто вынул ногу из стремени и с размаху, окованным железом носком сапога, ударил по жертвенной чаше, стоявшей на плоском камне.

Звяк!

Звук был коротким и жалким. Медная чаша взлетела в воздух, расплескивая молоко, смешанное с кровью петуха, и с глухим стуком упала в грязь, покатившись к ногам наемников. Угли из кадила рассыпались, зашипев в мокрой траве. Дым, который должен был нести молитвы к небесам, был втоптан в землю конским копытом.

Волхв поперхнулся на середине ноты. Его песня оборвалась. Он отшатнулся, прижимая к груди свои костяные амулеты, и затравленно посмотрел на всадника. Его магия была растоптана. Боги юга молчали.

На поляне воцарилась тишина. На этот раз — абсолютная.

В этой тишине Элиф медленно, словно во сне, повернула голову. Ей нужно было сделать это. Ей нужно было взглянуть назад в последний раз, прежде чем сделать шаг в бездну.

Князь стоял, вцепившись в полу плаща. Его взгляд был прикован к одной точке.

Не к дочери. Не к всадникам.

Он смотрел на лакея, который прижимал к груди грязный мешок с золотом. В глазах отца читался панический, липкий страх: «А вдруг отнимут? Вдруг передумают и заберут деньги назад?».

Он высчитывал. В уме он уже тратил эти монеты, покрывая долги, покупая новые земли, заказывая ту самую псарню для охоты на кабанов.

Дочь в его уравнении была уже списана в графу "расходы".

Ветер рванул вуаль, на мгновение открывая лицо Элиф. Но никто из родных не заметил этого.

И именно в этот момент внутри Элиф что-то щелкнуло. Тихо, как ломается тонкая льдинка под ногой.

Страх исчез. Боль исчезла. Обида на то, что её не любят, испарилась, как тот самый жалкий дым жреца.

«Они не моя семья», — поняла она с кристальной, леденящей ясностью.

Люди, стоявшие у кареты, умерли для неё прямо сейчас. Тот Князь, чьей любви она искала всё детство, и тот брат, чьих насмешек боялась, — их больше не существовало. Это были чужие, посторонние люди. Хуже врагов. Враг может уважать тебя, враг может ненавидеть тебя. А эти — просто торговцы, продавшие живую душу за кусок металла.

Она выпрямилась. Корсет, который давил всё утро, вдруг показался ей броней.

Теперь она ничего им не должна. Ни верности, ни памяти, ни писем, о которых шутил Кай.

Элиф медленно отвернулась от кареты, от отца, от своей прошлой жизни. Она повернулась лицом к гигантам на конях, к туману, к северу.

Она была одна. Одна против толпы чудовищ. Одна против всего мира.

И эта мысль, которая должна была сломать её, внезапно дала ей силу. У сироты нет уязвимых мест. У того, кому нечего терять, нет страха.

«Забирайте», — подумала она, глядя в скучающие глаза Торстена. — «Но знайте: вы покупаете не овцу. Вы забираете в свой дом войну».