Тот, кто...⁠⁠

Миниатюра, слепленная из реала и гротеска

К концу своих сороковых я попала в нейрохирургию в тяжёлом состоянии. И тут началось… Сводящие с ума боли, операция, сильные лекарства, фрагментарность сознания повергли меня в сюрреалистичный мир, полный необъяснимого.

Представьте послеоперационную палату с вечно распахнутой дверью, напротив которой почему-то всегда останавливалась каталка старого образца с очередным трупом, закрытым простынёй. Как правило, это были несчастные после операций на мозге — с выбритыми головами, швами, смазанными зелёнкой. Потом каталку везли дальше. Однако это не пугало: когда сам почти помираешь, как-то всё равно. Не было даже тягостной мысли, что можешь однажды оказаться на этой каталке. А вот когда начинаешь идти на поправку, зрелище умерших становится в тягость, подползает страх за свою тюнингованную хирургами тушку, мозги изгоняют равнодушный фатализм, страшно хочется жить.  

И вот однажды ночью вижу свет в коридоре и слышу металлическое дребезжание медицинского старья. Понятно, везут труп к лифту. Каталка останавливается, из-под простыни виднеется висок умершего со швами и зелёнкой. И вдруг непостижимым образом я понимаю: мужичка зовут Коля. Рука трупа падает с груди, вываливается из-под узкой простыни и опять же непостижимым образом сгибает-разгибает пальцы, будто подманивает. Я думаю: «Иди ты нафиг». Мужичка увозят по назначению. Я погружаюсь в дрёму.

Вдруг в коридоре уже с выключенным светом слышатся шлёпающие шаги по линолеуму. Вижу, что мимо открытой двери топает этот Коля, завёрнутый по пояс в простыню. И понимаю, что он кого-то ищет. А вдруг меня? И вот тут-то становится страшно. Закрываю голову одеялом, прислушиваюсь к звукам из коридора. Мертвец топчется на месте, он явно запутался, не знает, куда ему идти. Шаги шлёпают в обратном направлении. Коля останавливается около моей палаты, но почему-то возит руками по стене рядом с дверным проёмом. Последняя мысль: сейчас он войдёт… Я отключаюсь.

Во время утренней капельницы я спросила медсестру, жив ли Коля. Сестра деловито поинтересовалась фамилией больного и номером палаты. Пришлось сказать, что я видела: его ночью увезли на каталке, той, на которой трупы возят.

Добрая медсестра чуть ли не шипит:

— Женщина! Вы здесь на лечении, вот и лечитесь, а не отвлекайте меня от работы.

Я ей сообщаю факт:

— Колю увезли, но он вернулся. Я видела!

Сестра бросает на меня косой взгляд и уходит, наконец-то закрыв дверь палаты.

И вот поди ж ты — на утреннем обходе я докапываюсь до врача. Он со скрытым раздражением объясняет, что я получаю сильные препараты, которые делают мои сны яркими и реалистичными. Отменяет опиоидный анальгетик и оптимистично сообщает: мы вас расслабим. Расслабление оказывается миллиграммом аминазина в полупопие, и без того уже похожее от инъекций на решето. Что мне остаётся делать? Только придумать своё собственное объяснение: я увидела довольно привычную для отделения нейрохирургии картину, заснула, и мой мозг создал «проду» событий. Она срезонировала с тьмой мистической и хоррорной литературы, до которой я большая охотница, вот я и получила исключительно яркое сновидение. 

Но на следующий день на дежурство возле меня заступил супруг, который сменил тётушку. Тогда ещё разрешали больным и посетителям курить в специальной комнатке. Вот она-то и была площадкой общения и местом обмена информацией. Я докопалась до мужа, что говорят больные о Коле.

— Это тот, который после драки? — спрашивает он. — А тебе-то что? И вообще, откуда ты о нём знаешь?

Я нагло вру, ссылаюсь на вторую соседку по палате, которая после операции проводит дни почти в беспробудной отключке:

— Маша его знает, беспокоится.

Супруг наклоняется ко мне и тихо шепчет:

— Коля помер. Позавчера ещё ходил, но вдруг резко поплохело. Не вздумай Маше сказать.

Посвящать супруга в свои сны — дело дохлое. Он таких вещей сроду не понимает и даже презирает их. Поэтому я пытаюсь организовать обсуждение в палате. Но вот беда — ни одна из моих соседок даже дослушать мои рассуждения не в состоянии. 

А далее больничные пугалки повалили снежным комом. Наша палата была рассчитана на четыре человека, но ещё две койки разместили посередине. В мой «заезд» они пустовали. Напротив меня лежала бабулька посте трепанации черепа, с гемипарезом, бредом и ненавистью к тем, у кого не поковырялись в мозгу: ко мне и Люсе, мы были спинальницами. Господа ковырявшиеся, то есть врачи, удостаивались ещё более сильных чувств.

И вот просыпаюсь ночью неизвестно от чего. Может, от света в коридоре, дверь-то снова распахнули. А может, от голоса бабки, которую зовут тётей Ниной. На кровати между мной и бабулькой лежит очень полная женщина. Она начинает метаться и стонать. Бабулька спрашивает её:

— Галь, ты чё воешь-то?

Галя не отвечает, разворачивается ко мне лицом, к старухе мощным крупом. Я присматриваюсь и вижу, что её кончики пальцев чёрные. Бабулька не успокаивается:

— Галь, ты нахалка. Снова задом поворачиваешься и разговаривать не хочешь.

Становится жутковато. Спасаюсь уж испытанным страусиным способом: укрываюсь одеялом с головой.

Утром вижу, что кровать пуста. Спрашиваю бабульку:

— Тётя Нина, а куда Галя-то делась?

Добрая старушка начинает взахлёб, даже страстно перечислять все Галькины грехи, из которых главный — её привычка поворачиваться задом во время разговора. Бабушку несёт всё дальше, и я узнаю, что Галька померла, но совсем в другой больнице.

Потом тётю Нину выписывают, из реанимации привозят очень приятную женщину после трепанации. Ира в сознании, говорлива и ничуть не напоминает жутких бабулек. Внезапно она затихает, пытается приподняться и долго, пристально смотрит на штатив для капельницы, на котором висит полотенце. Я с удивлением за ней наблюдаю. И Ира выдаёт:

— Чего он выставился? Смотрит, смотрит, а ночью задавит.

Средь бела дня, при суетне ходячих больных и персонала в коридоре, становится страшно. Появляются мысли: а может, действительно рядом с нами есть какой-то параллельный мир? И видеть его дано не всем. Известно ведь, что мы видим не глазами. Сигналы от зрительных нервов поступают в мозг. А он обрабатывает их и являет нам картинку. После оперативного вмешательства эта картинка может быть очень причудливой. Как и от сильнодействующих лекарств, и от болезней и ещё много от чего.

Я провалялась в нейрохирургии месяц, отправилась домой на тридцать дней, потом вернулась в отделение на реабилитацию. Новые соседки с интересом выслушали рассказ о моих сновидениях. Но больше мне ничего подобного не снилось. Однако вопросики остались: откуда могла я, лежачая спинальница, узнать про Колю? Почему вдруг оказалась втянутой в бред тёти Нины, причём с чёткой картинкой? И наконец, кого же именно увидела Ира? Может, того, чьи почти бесшумные шаги иногда слышны в палатах? А утром обнаруживается, что один из больных умер. Того, кто в пустом коридоре едва ощутимым потоком воздуха проходит мимо тебя, чтобы остановиться у одной из дверей?.. Тот, кого мы все однажды увидим за роковой чертой?..