Сундук⁠⁠

Комната была пуста. Год хлопот, беготни с бумагами, разбором вещей — всё это осталось позади. Стоял лишь старый сундук из тёмного дерева с массивным бронзовым замком. Ключ от него Анна всё это время носила в маленькой шкатулке. Мать, отдавая её в последний день, сказала тихо и чётко: «Откроешь, когда со всеми делами управишься».

Анна подошла к сундуку. Повертела холодный ключ в пальцах и вставила в замочную скобку. Щёлк.

Внутри, на дне, лежала небогатая связка писем, перетянутая бечёвкой. На верхнем конверте был незнакомый, твёрдый почерк: «Анне. Лично». Дата стояла через месяц после того, как отец, по словам матери, погиб.

Она опустилась на пол у сундука и развернула первый лист.

«Дорогая Анна, я не предавал вас. Меня обманули, я должен был уехать, но я ищу способ вернуться. Пишу на почтамт, пока не знаю вашего адреса. Если ты это читаешь, знай — я всегда любил вас».

Письма шли с перерывами. Иногда по нескольку в год, иногда — одно за два года. Он описывал свои поиски, пустые запросы, надежду, что хоть одно письмо найдёт их. Он не знал, где они, сменили ли фамилию. Знало только её имя.

Анна перебирала листы, и перед ней вырастала иная история. Не внезапная смерть, а долгое, упорное молчание. Мать не горевала. Она хранила эти конверты, аккуратно забирая их с почты, и ни словом не обмолвилась. Хранила здесь, в этом сундуке, как улику против самой себя.

Руки у Анны задрожали. Всё, что было её жизнью, оказалось карточным домиком. Она встала, сунула письма в карман пальто и вышла из квартиры, не оглядываясь.

На остановке села в первый подошедший автобус. Куда ехал — не важно.

Конечная оказалась у старого причала. Ржавые цепи, облупленная скамья, чайки. Анна пошла по берегу. Сначала быстро, почти бегом, потом медленнее. Потом остановилась и закричала. Кричала в ветер, пока не сел голос. Потом плакала беззвучно, а солёные капли падали на песок.

А потом наступила тишина. Не давящая, а пустая и светлая. Она села на камень, обняла колени и смотрела на море. Волны накатывали ровно и безучастно, смывая следы на песке.

Груз незнания был снят. Правда оказалась тяжёлой, но теперь она знала её. Что делать с этой правдой — искать ли отца, пытаться ли понять мать, — это был уже вопрос завтрашнего дня. А сейчас нужно было просто сидеть и смотреть, как вода уходит в серую даль. И в этом было странное, непривычное облегчение.