Студенческое братство (часть 1)⁠⁠

Летом 2010 года Игорь - еще не оперившийся, едва успевший закончить школу 17-летний юнец, получив приказ о зачислении в один из неплохих столичных технических ВУЗов, перебрался из своего маленького провинциального городка в Москву.

28 августа он, на двоих с отцом разделив 3 огромных баула, вышел на автобусной остановке возле высотных корпусов университетского общежития, и, дотопав, наконец, до ворот, отделявших территорию кампуса от внешнего мира, опустил осточертевшие сумки на землю.

Довольно странно было понимать, что практически вся его недолгая жизнь уместилась всего в три - пусть и таких огромных, сумки. Игорь вспомнил, как плакала, провожая его, мама - сама она не смогла поехать с ними из-за плотного рабочего графика; когда они с отцом вышли из квартиры и стали спускаться по лестнице, Игорь повременил минуту перед тем, как закрыть дверь - словно прощаясь со своей прошлой, еще детской и беззаботной жизнью, и кинул взгляд в дверной проем собственной комнаты, которая служила вместилищем его тела и духа последние несколько лет. Мама неподвижно сидела на его кровати - присела, ощутив, что ноги ее не держат - глядя сыну вслед, одновременно со слезами и горделивой улыбкой.

Игорь никогда особенно не стремился в Москву, где у него не было ни друзей, ни знакомых - уехав, он и правда попрощался со всем и начинал жить с чистого листа, даже несмотря на то, что от столицы до его маленького городка было всего каких-то 600 километров, и на поезде добраться до дома можно было буквально за одну ночь. Учиться в Москве - это всегда было желание его матери, которая в свое время то ли не смогла, то ли не захотела уехать, оторвавшись от многочисленных родственников - и теперь Игорь, ее единственный сын, за нее воплощал эту мечту.

Впервые в жизни он посетил столицу всего 2 месяца назад - сразу после вручения аттестатов, когда они с мамой повезли документы в ранее намеченные столичные ВУЗы. Он до сих пор с некоторым волнением вспоминал, как в первый раз ступил на Красную площадь - стоял, невидящим взглядом впиваясь в пылающие на башнях яркие красные звезды, вспоминая бесчисленные трансляции праздничных парадов, которые они с родителями традиционно смотрели по телевизору каждый год; стоял - и не мог поверить, что теперь эта площадь для него не просто картинка в телевизоре, а вполне реальное, осязаемое место, и сейчас он собственными ногами топчет ту же брусчатку, по которой в 41-м маршировали бойцы Красной Армии, уходя с парада прямо на фронт.

Наверное, именно в этот момент он впервые осознал, что хочет жить только в Москве - городе, в котором с давних пор творилась история его страны; городе, о котором он так много читал в самых разных книгах; городе, который видел в куче самых разных фильмов - поэтому, ранним августовским утром увидев себя в списке поступивших, Игорь, ни минуты не сомневаясь, пошел собирать вещи.

Вынырнув из воспоминаний, он оставил отца на улице вместе с сумками, а сам нырнул в один из коридоров ближайшего к нему корпуса общежития; в течение нескольких утомительных и скучных часов отстояв очередь из таких же, как он, будущих первокурсников, Игорь сдал деньги и документы в паспортном столе, получил пропуск и ключ от комнаты, после чего вместе с отцом отправился заселяться.

Корпуса общежития были практически новыми - два стоящих в упор друг к другу двадцатичетырехэтажных здания; комната на 5-м этаже, в которую Игорь, пыхтя, протопал вместе с отцом и сумками, была на самом деле полноценной однокомнатной квартирой (со своими кухней, туалетом и ванной), в которой Игорю предстояло жить вместе с двумя другими парнями. Оставив баулы в коридоре квартиры и отправив отца покурить на улицу, Игорь прошел в жилую комнату и увидел, что он заселяется последним - две другие кровати были уже заняты.

- Привет! - он протянул руку сидевшему в одиночестве на ближайшей к нему кровати парню и представился: - Игорь.

- Привет, меня Степаном зовут, - парень встал с кровати, оказавшись высоким - на голову выше Игоря - и крепким здоровяком с открытым и добрым лицом. - Не знаю, как родители так подгадали, но дядей Степой меня всю жизнь кличут. Я сам с Урала; выходит, будем соседями.

- Я из Курской области. Получается, так, - Игорь приветливо улыбнулся Степану и повернулся ко второму соседу, который, в противоположность первому, был хлипким очкастым парнем, имевшим вид самого типичного ботаника.

- Привет, я Добрыня, - первым представился "ботаник" и, подав остальным пример, рассмеялся. - Мои родители, как видите, с именем не угадали. Они оба филологи, папа фольклорист по призванию - вот и назвал меня, как героя своих любимых старославянских сказаний. Увы, богатыря из меня не вышло, - Добрыня пожал плечами под дружный смех новых товарищей.

В коридоре раздался какой-то шум - в квартиру зашли двое дюжих мужиков в перепачканных спецовках; осмотревшись, они попросили ребят выйти на время на кухню, после чего, плотнее сдвинув кровати, занесли в комнату еще одну - уже четвертую; а за ней - еще один стол, стул и тумбочку.

- Уплотнение, вчетвером будете жить, - пробурчал один из них, кинув взгляд на Степана и через мгновение выйдя из комнаты.

У входа в квартиру уже стояли три человека: в центре - высокий худой парень в потертой косухе, качавший головой в такт играющей у него в наушниках музыке; рядом с ним - пожилые мужчина и женщина, которые со смущенным видом переминались с ноги на ногу.

- Здравствуйте, мальчики, - женщина приветливо улыбнулась Игорю, Добрыне и Степану и уже сделала шаг в квартиру, когда меломан, неаккуратно оттеснив ее в сторону, прошел в комнату, скинул рюкзак на пол и с ходу - не разуваясь и прямо в куртке - завалился на доставшуюся ему кровать.

- Здорова, бандиты, - поздоровался он, вынув наушники из ушей и оставив звучать на всю комнату что-то неразборчивое и металлически тяжелое. - Меня Михеем звать, сами можете пока не представляться, у меня на имена память хреновая - в процессе само отложится.

- Мишенька, сними ботинки, это некультурно, - охнув, кинулась ему в ноги пожилая женщина под неодобрительным взглядом Степана.

- Отвянь, ба. Попроси деда сумки забросить - и езжайте, дальше я сам. Мне с парнями контакт устанавливать надо. Какую музыку слушаешь? - кивнул он замершему в стороне Добрыне.

- Эээээм...Люмен мне нравится, - промычал Добрыня в ответ.

- Люмен? Красава, уважаю. Держи, вот это попробуй, - Михей вскочил с кровати и протянул Добрыне один наушник, воткнув второй себе в ухо и снова закачав головой.

Добрыня нерешительно прислонил наушник к уху, на несколько мгновений прислушался, а затем, довольно улыбнувшись, взглянул Мише в глаза и начал отбивать такт ногой.

- То-то же, - радостно оскабился Михей и хлопнул Добрыню по плечу. - Сойдемся, мужик; если правильную музыку слушаешь - точно сойдемся!

За знакомством и распаковкой вещей первый день новой жизни пролетел незаметно; Игорь проводил отца до метро - тот крепко обнял его на прощание и, прежде чем скрыться из виду на плавно едущем вниз эскалаторе, незаметно смахнул скупую мужскую слезу. Дедушка и бабушка Михея также вскоре покинули общежитие, под завязку загрузив стоящий на кухне холодильник домашними припасами.

Вернувшись в квартиру, Игорь обнаружил всех троих ребят на кухне, подъедающими запасы Михея, которые тот с легкой руки уже успел поделить на четверых, а сам теперь сидел немного в сторонке, перебирая струны гитары и затягиваясь появившимся откуда-то кальяном.

Первая ночь почти до утра прошла в разговорах - ребята делились какими-то историями из жизни, переживаниями по поводу новых предметов, которые им вскоре предстояло начать изучать; обсуждали девчонок, которых видели сегодня либо в очереди в паспортный стол, либо при заселении уже на этаже - и время от времени смеялись в голос от очередной похабной или просто смешной шутки. Не смеялся только Михей - он в целом не слишком охотно рассказывал о себе и не принимал участия в разговоре, предпочитая отмалчиваться и слушать других.

***

Дни потекли один за другим - сначала медленно и несмело, как первая тонкая струйка оттаивающего по весне ручья; затем все быстрее и быстрее, превратившись, наконец, в полноводную, словно в разгар оттепели, бурную реку, наполненную новыми знакомствами, первыми лекциями по предметам с заумными названиями, первыми проблемами на парах, первыми бессонными ночами за выполнением лабораторных и первыми студенческими попойками.

Игорь довольно неплохо сошелся с соседями - со Степаном и Добрыней они учились в одной группе и часто вечерами вместе делали домашнюю работу, беззлобно подшучивая друг над другом и соревнуясь в знаниях; Михей учился в другой группе и вечера куда чаще проводил на кухне с гитарой и сигаретой или кальяном, нежели чем за столом с учебниками.

Степан, несмотря на свою некоторую внешнюю простоватость, был очень грамотным и образованным парнем, в котором знания и искрометное чувство юмора сочетались с недюжинной физической силой. У Степы довольно быстро появилась пассия - девушка из соседней группы, не устоявшаяся перед его поистине богатырскими плечами и бездонными карими глазами, и в то же время - острым языком; после этого Степа стал периодически пропадать вечерами, оставив Игоря и Добрыню заниматься вдвоем.

Добрыня, в отличие от Степы, свою внешность оправдывал - из всех четырех соседей он был, пожалуй, самым умным - настоящая ходячая энциклопедия, будущий потомственный ученый - правда, не в гуманитарных науках, в отличие от его родителей. Буквально в первый же месяц выбившись, по признанию сразу нескольких преподавателей, в лучшие студенты курса, Добрыня, однако, был слишком умен, чтобы кичиться своими знаниями: он с бесконечным терпением и даже удовольствием объяснял одногруппникам - и Игорю в частности - любые непонятные им теоремы математического анализа, всегда легко делился конспектами и бескорыстно оказывал помощь любому, кто о ней просил - будь то помощь по учебе, в житейских неурядицах или просто просьба одолжить денег до ближайшей стипендии.

Михей все так же держался немного в стороне от ребят и зачастую грубо пресекал слишком настойчивые попытки сблизиться и залезть к нему в душу. Игорь иногда не мог понять - а нужно ли ему вообще чье-либо общество? На пары Михей обычно ходил в гордом одиночестве, заткнув уши затычками с очередным тяжелым альбомом очередной зарубежной группы и пыхтя сигаретой; домой, в общежитие, он возвращался чаще всего поздно вечером, мрачный и иногда в сильном подпитии - не раздеваясь, брал гитару и тихонько бренчал что-то на кухне до глубокой ночи.

Михей пил - и пил временами отчаянно, как взрослый, потрепанный жизнью мужик - почти всегда один, почти всегда без закуски, погрузившись в одному ему ведомые мысли. Иногда он, как будто решив какую-то грандиозную задачу, светлел лицом, отставлял гитару в сторону, шел в комнату, хватал сидящих там Игоря и Добрыню и тащил на кухню. Затем распахивал настежь двери квартиры, пролетал вихрем по всему этажу, собирая народ; выставлял на стол всю оставшуюся у него пополняемую время от времени предками домашнюю еду и весь имеющийся алкоголь, и до самого утра орал под гитару вместе со всей собранной толпой любимые всем его поколением песни, на время становясь душой компании. Игорю часто казалось, что вся его напускная бравада помогала Михею от чего-то спрятаться, но после одного случая Игорь перестал пытаться забраться к нему в голову и просто принял Михея - таким, какой он есть.

Игорь с Добрыней возвращались поздно вечером из центра - Степа, как это часто бывало, проводил время с девушкой, а они вдвоем ездили погулять в центр, поближе к полюбившейся Игорю Красной площади.

Возле метро их окружила группа подвыпивших парней, постарше Игоря по ощущениям лет на 5 - окружила и стала, насмехаясь, толкать Добрыню - щуплого и испуганного - в сторону большой и грязной осенней лужи. В какой-то момент один из парней смахнул с лица Добрыни очки и толкнул его со всей силы - маленький и беспомощный, Добрыня с размаху полетел в лужу и под дружный гогот распластался в холодной и грязной воде. Игорь кинулся к другу, чтобы помочь ему встать - бросаться на пятерых здоровых и раззадоренных алкоголем и безнаказанным насилием парней было равноценно самоубийству, как вдруг откуда-то с громким ревом вылетел обутый в берцы с металлическими носами Михей.

Особенно громко смеющемуся придурку, толкнувшему Добрыню в лужу, Михей моментально развалил лицо практически на две части прямым ударом правой с надетым на нее тускло блестящим кастетом; второго он пнул в колено тяжелым ботинком, заставив того взвыть и нырнуть в ту же лужу, в которой валялся сжавшийся в комок и прикрывающий голову Добрыня; третий парень успел сунуть руку в карман в попытке достать что-то, как тут же получил от Михея локтем в нос и упал на колени, прикрывая залитое кровью лицо - в тот же момент ему прилетело с локтя ещё и по затылку. Четвертый, хэкнув, успел садануть Мише по лицу здоровенным, покрытым шрамами и наколками кулаком - голова Михея мотнулась, он зло харкнул кровью подонку прямо в морду и заехал ему в челюсть рукой с кастетом в ответ. Пятый - последний оставшийся на ногах, увидев, как полетели во все стороны кровавые брызги и осколки зубов его мордатого и самого здорового товарища, сначала попятился, а затем и вовсе обратился в бегство. Михей пнул по всей силы по заднице валяющегося в луже и скулящего парня, подхватил Игоря и Добрыню, практически бегом протянул их сто метров до остановки и буквально силой затолкал в подоспевший автобус.

Отдышавшись и справившись с трясущимися от адреналина руками, Игорь раз и навсегда уяснил - Михею не все равно. Он один из них.

***

Почти незаметно пролетели два первых учебных месяца. Ребята полноценно втянулись в учебу и уже начали понимать правила игры - какие пары пропускать можно, а какие не стоит, кто из преподавателей на сессии сделает поблажку за посещаемость, а кто будет спрашивать по всему курсу вне зависимости ни от чего. Степан так же быстро, как и начал, закончил свои краткосрочные отношения, нимало не огорчившись по этому поводу, и снова стал проводить почти все свободное время со своими соседями, которых он - даже Михея - на тот момент уже причислял если не к числу друзей, то точно к кругу самых близких знакомых.

Субботним вечером накануне Хэллоуина парни, развалившись каждый на своей кровати, негромко разговаривали, обсуждая прожитую неделю и делясь друг с другом какими-то воспоминаниями из дома, который каждый из них покинул всего два месяца назад - хотя казалось, что с тех пор прошла уже целая вечность. На фоне негромко играл Люмен; Михей, задумчиво уставившись в потолок, шепотом подпевал и время от времени выпускал к потолку клубы дыма от стоящего на полу рядом с его кроватью кальяна.

- Раз уж завтра Хэллоуин, - нарушил установившуюся на пару минут тишину Игорь, - есть вопрос. Кто чего по-настоящему в своей жизни боится?

Михей оторвался от кальяна, на мгновение молча уставился на Игоря и неожиданно горько усмехнулся.

- Умеешь ты выбирать темы, дружище, - пробормотал Степан, закинул руки за голову и задумался.

Первым затянувшееся молчание прервал Добрыня - он аккуратно поправил вечно сползающие на нос очки и задумчиво уставился в окно.

- Был у нас в школе один парень, - прочистив горло, тихо сказал он. - После 6-го класса к нам перевели нескольких ребят - их класс в начале года расформировали, и к нам попало сразу несколько человек - трое или четверо парней и, кажется, две девчонки. Девочки как-то сразу влились, а парни пришли в уже устоявшейся компании и почти все время тусовались обособленно, ни с кем не сближаясь. Один из ребят - Миша Потапов, держался ото всех отдельно, и ни с ними, ни с нами практически не общался. Его посадили со мной за одну парту: я всегда был круглым отличником - думаю, вас это не удивит, и ко мне периодически подсаживали отстающих - чтобы хотя бы списывали у меня на контрольных, если сами не могли или не хотели учиться. Миша - или, точнее, Потап, как все его называли, отстающим не был - неглупый парень, схватывал вроде на лету, но учиться ему было не интересно. Он почти на всех уроках просто качался на стуле, смотрел в потолок или читал какую-нибудь книжку - казалось, все, что говорит учитель, он пропускал мимо ушей, но контрольные, тем не менее, решал всегда сам и почти всегда правильно. До сих пор помню, как ему на какой-то проверочной по математике поставили двойку за то, что он ни в одной из задач не написал решение, везде один только ответ. Мы тогда в столбик делили - а он не умел, просто делил семизначные числа в уме и сразу записывал результат, представляете?

Одет он всегда был во что-то поношенное, не новое - но всегда чистое. Семья у него была, как это говорят - неблагополучная - отец пил, колотил и его, и мать - Мишка часто приходил в школу то с фингалом, то со ссадиной; никогда не рассказывал, откуда, но мы и так понимали, да и не спрашивали особо. Ну и мать от отца не особенно отставала - пару раз мы видели ее возле школы после уроков - пьяную, временами грязную, почти опустившуюся. Мишка ее стыдился, конечно, но нам никогда не жаловался и ее никогда не отталкивал - все-таки, мать, какой бы она ни была. Просто отсиживал уроки - молча, отстраненно, и все время что-то читал.

Однажды осенью, классе в 8 уже, наверное, после уроков мы с ребятами топали мимо его дома - закинули к кому-то рюкзаки и шли на стадион, мячик попинать. Идем - а он сидит возле подъезда на лавочке, курит, как всегда, в одиночестве. Мы подошли к нему и говорим - пойдем, Потап, с нами, в футбол погоняем. А он затянулся, посмотрел на нас - так, знаешь, серьезно и немного печально, как взрослый мужик, и говорит - не, пацаны, не могу. Я труповозку жду, у меня отец повесился. Идите, я вас попозже догоню. Ребята заржали было - подумали, шутит, мало ли у кого какое чувство юмора, а тут - глядим, скорая по двор заезжает, и прямо к подъезду, возле которого мы стоим. Из машины бригада выскочила - и в подъезд, а Потап докурил неспешно, потушил бычок, кинул в мусорку, кивнул - и за ними, медленно так, неторопливо, как будто и так зная, что спешить уже некуда.

В школе я его больше не видел. Ребята говорили, что он работать куда-то устроился - то ли на мойку, то ли на шиномонтаж. Мать его после смерти отца совсем в бутылку нырнула - а кушать что-то надо было, вот и приходилось ему крутиться, и себе, и ей на жизнь зарабатывать.

В девятом классе, после последнего звонка, мы с ребятами пошли на городское озеро - экзамены уже позади, впереди целое лето, а для кого-то, кто решил уходить после девятого - целая новая жизнь. Пришли, только стали располагаться на пляже - смотрю, а Потап с какой-то компанией уже там. Пьяные, костер жгут, орут что-то, пивом обливаются - и девки с ними такие, разбитные, знаешь, на каких уже пробу ставить негде - тоже пьяные, валяются на песке, зажимаются с парнями и смеются на весь пляж. Мишка, как всегда, сидел в одиночестве с сигаретой - махнул нам рукой издалека и сидит, в огонь смотрит.

Мы разделись, пошли купаться, а потом пристроились в волейбол играть немного в стороне. Тут слышим - крики какие-то - помогите, мол, человек тонет; смотрим - и правда, девчонка какая-то незнакомая в воде барахтается - вынырнет на секунду и опять под водой скрывается. Спасателей-то на озере отродясь не было; мы мячик бросили, столпились у воды - далековато она от берега, никто не решался в воду заходить - это мы потом уже обсудили, боялись, что не доплывем. А у меня вообще ступор такой - вижу своими глазами, как человек погибает, а меня как будто парализовало - стою, смотрю на нее молча и пошевелиться не могу, не то что спасать - да и куда мне, с моим-то телосложением. Через минуту буквально гляжу - кто-то с разбегу в воду кинулся, с кругом таким детским, розовым, под мышкой, и поплыл в сторону девчонки - а она уже совсем под водой скрылась, и на поверхности даже не показывается. Доплыл, нырнул, вытащил девчонку и на круг закинул - она вдруг очнулась, запаниковала, соскользнула с круга и опять в воду; на спасителя своего кидается, топит - ну все по классике, вы читали наверняка, как утопающие себя ведут в панике. Минут пять они боролись - мы потом по часам посмотрели, а тогда казалось, что целая жизнь вечность пролетела. В конце концов она как-то за круг уцепилась, что-то орет - а парня нигде не видно на поверхности. Тут уже к ней и другие ребята бросились, доплыли, вытянули ее на берег - она на песок упала, плачет, дрожит вся, как от холода, а на улице +30 было, не меньше. Это Потап ее спас - представляете, он единственный со всего пляжа - а народу полно было, кто не растерялся и не задумался ни на миг - а справится ли он, доплывет ли, сможет ли спасти - просто встал и кинулся в воду.

Сам он не выплыл. Оказалось, там течение было где-то на глубине - в сторону водосброса - девчонка как-то спаслась, а его утянуло. Да и пьяный он был - так бы, может, и справился, плавал он хорошо. А я до сих пор вспоминаю, как стоял тогда на берегу и тупо смотрел - даже не пошевелился. Как и на днях, у метро, когда эти мудаки на нас накинулись, - Добрыню передернуло, - стоял и смотрел, как будто со стороны, как меня пинают. И в воду я с того дня ни ногой - даже в дождь стараюсь из дому не выходить. Боюсь до смерти. Даже в луже пока валялся - не знал, что страшнее - что затопчут в драке или что вода вокруг.

Добрыня замолк, сгорбившись, сидя на кровати и уставившись в пол. Тишину нарушало только бульканье воды в кальяне, который Михей все так же продолжал курить.

- Жизнь та еще сука, - наконец произнес Степан. - А в моей истории главной сукой был я, - все так же смотря в потолок и закинув руки за голову, пробормотал он.

- У нас возле школы гаражи стояли - такой, знаете, гаражный кооператив - у кого-то автомастерская, кто-то просто в своей машине ковырялся, кто-то там закрывался и набухивался, прячась от семьи. Мы тогда классе в пятом были; зимой с одной стороны гаражей сугробы наметало - мама не горюй. А крайний гараж такой высокий был, двухэтажный - и сбоку лесенка, на втором этаже у него был отдельный вход, с небольшой такой площадочкой. С этой лесенки мы аккурат на крышу других гаражей перескакивали - и потом прыгали с крыш в сугробы - и мягко, и весело, по несколько часов могли каждый день так после уроков проводить, пока совсем не темнело.

Один раз кто-то из ребят раздобыл и приволок туда к гаражам приставную лестницу, самую обычную, деревянную. С высокого гаража мы никогда не прыгали - не забраться на него было; а длины лестницы, если ее на площадочку поставить, как раз до крыши этого гаража хватало. Забрались мы наверх, подходим к краю, смотрим - высоковато как-то; хоть и сугробы внизу - а прыгать страшно; стоим, переминаемся с ноги на ногу. У меня одноклассник был - Серега Амосов, маленький такой, щуплый - он и с обычных-то гаражей прыгать почти никогда не решался, а тут и совсем струхнул - отошел подальше от края, вниз даже не смотрит. Ну и началось - знаете, как это бывает: всем страшно, но никто виду показывать не хочет, подкалываем друг друга, берем на слабо - как первый кто прыгнет, остальным уже не так боязно, но первопроходцем быть никто не спешит. Я-то уже тогда крупнее всех пацанов был, и выше головы на две как минимум - меня и подкалывали больше всех - что, мол, с моим ростом только ноги с крыши свесить, и уже, считай, на земле. Я как-то растерялся, не хотел прыгать, оглянулся - и увидел Серегу. А что это, говорю, Серега к краю не подходит, зассал что ли? И как-то так удачно стрелки перевел, что все пацаны на него хором накинулись - зассал, зассал, трус, ссыкло, не пацан, не будем с тобой водиться; орут, издеваются - а я громче всех. Серега насупился, видно, что чуть не плачет - ну тут, понятно, его совсем гнобить начали - и плаксой, и маменькиным сынком, по-всякому обзывали; а он стоит, нахохлился, как воробышек - и слезы по щекам катятся. Недаром ведь говорят, что дети - самые жестокие существа, не понимают, кому и что можно говорить, и где та черта, через которую переступать нельзя.

В общем, Серега плюнул, заорал на нас и к лестнице дернулся - спуститься решил с крыши, убежать. И тут - не знаю, что на меня нашло, но - кинулся я к нему, схватил за шкирку и потащил к краю. Он орет, матерится, отбивается - но где ему, я раза в два больше него тогда весил. Подтащил я его к концу крыши - и скинул. Ребята все к краю подбежали, я там же - смотрим, а он в сугроб приземлился, почти по уши в снегу сидит - и не встает. Все замерли, а он помолчал с минуту - и давай орать; кричит, плачет, а сам не шевелится - больно мне, говорит, суки, падлы, больно, встать не могу. Мы все к лестнице кинулись, спустились с крыши по ступенькам, подгребли к нему по снегу, попытались вытащить - он еще хлеще заорал, не трогайте, говорит, больно, не трогайте, - Степан присел на кровати, вытер со лба выступивший пот, сглотнул и продолжил: - Слава Богу, неподалеку мужики в гаражах мясо жарили, прибежали на крик - они привыкли, что мы все время где-то на крышах орем, но тут, видно, поняли, что что-то неладно. Попытались сами его вытащить - не тут-то было; вызвали скорую, на улице темно уже - а мы стоим толпой вокруг Сереги и слушаем, как он кричит. В общем, перед самыми снегами кто-то металлолом возле того гаража бросил - Серега аккурат в него и приземлился. Обе ноги сломал. Меня потом и в школе к директору, и в полицию затаскали - хотели на учет поставить, но вроде мои родители с его родителями как-то договорились - дети, мол, всякое могут учудить. Серега потом, как выздоровел, почти сразу в другую школу перевелся - говорят, даже видеть нас больше не мог. Я его встретил пару лет назад у себя в городе - вроде нормально все, только прихрамывает чуть на одну ногу; хотел подойти, поздороваться - а он, как меня увидел, сплюнул зло так на землю и буквально на другую сторону улицы перешел. Я после того случая несколько лет себя поедом поедал - совесть мучала; это ведь я виноват, я ему жизнь - если и не сломал, то точно испортил. Больше я ни к кому в жизни не притрагивался - хоть все и думают, что я здоровый, значит, любого отлупить могу - а я вообще не способен драться, как кого схвачу хотя бы - сразу перед глазами Серега - орет, а я тащу его на край той долбаной крыши. Но это ладно, с этим страхом еще как-то жить можно, самый большой мой страх в другом. На следующий год мы с пацанами - уже без Сереги, конечно, забрались обратно на гаражи в сугробы попрыгать. Я к краю подошел - и чуть не стошнило, в глазах муть, как только вниз посмотрю, хотя там расстояния-то - один этаж. Высоты с тех пор боюсь почти до паники - я даже сюда когда заселялся, попросил Добрыню взять кровать у окна - хоть головой и понимаю, что выпасть отсюда никак, а смотреть вниз из окна не могу.

Степан замолчал, обхватив колени мощными руками и положив на них голову; затем уныло проговорил:

- Наверное, после этой истории вы будете смотреть на меня совсем по-другому. Я моральный урод, это факт.

Добрыня встал, присел на краешек его кровати и положил руку Степану на плечо.

- Не кори себя, Большой, - мягко проговорил он. - Все мы люди, всем нам свойственно ошибаться. Дерьмово получилось - да, дерьмово поступил - да, но - ты ведь не понимал, что делаешь. Люди часто не осознают последствия своих поступков - но в твою защиту могу сказать, что далеко не все они, совершив что-то плохое, после этого испытывают муки совести и раскаиваются. Кто-то продолжает вести себя так же, как прежде - что бы он ни совершил, и остается дерьмом на всю жизнь. Ответственно заявляю: ты - не дерьмо. Ты хороший человек, ты мой друг. Сделанного не воротишь, но, думаю, окажись ты сейчас снова на том же гараже - ты не стал бы травить бедного парня, а встал бы на его сторону, защитил его от нападок других. И, я уверен - несмотря на свой страх высоты, если бы от этого зависела безопасность кого-то другого, ты прыгнул бы с этой крыши первым. И это - самое главное, и вообще все, что лично мне нужно и важно о тебе знать.

Степан прокашлялся, с благодарностью посмотрел на сидящего рядом Добрыню и кивнул.

- Тема для разговора и правда интересная, - Добрыня перевел взгляд на Игоря. - Просто так такие темы не поднимают - если не хотят сами поделиться чем-то из собственной жизни, не хотят выговориться и быть выслушанными. Что расскажешь нам ты, друг мой?

Продолжение в комментариях