Сосуд пяти бедствий. Глава 6⁠⁠

Бран замер с открытым ртом и потянулся встать с лавки, но кузнец его остановил, ударив ладонями об стол.

– Куда намылились? – глухим басом отрезал он, не вынимая трубки изо рта. – Сидеть. К нам сами придут.

Через четверть часа на кузнечный двор вползли широкие крепкие сани. В упряжке сопела мощная скотина с широкими рогами и кроваво-красными глазами. Лохматая белая шерсть, от которой шёл белый пар.

– Северный Тур. – пояснил мне Бран. – Опасная тварь, к нему лучше не приближаться ни спереди, ни сзади.

Управлял повозкой мужик в потертой меховой куртке с чёрными железными бляхами на груди и плечах. Лицо грубое, бородатое. На левой щеке до губ – след от старого ожога. В общем, чем-то похожий на Бьёрна.

От возницы на пять шагов разило сухим жаром. Огня в нём было с избытком.

Бьёрн уже ждал на крыльце, одетый в свой лучший медвежий тулуп.

– Здоров, старик. – возница спрыгнул на снег. Движения у него были легкими, без привычной деревенской неуклюжести. – Не замерз еще в своей дыре?

– Не дождешься. – глухо ответил кузнец.

Бьёрн повернулся к нам и кивнул на вечно запертый сарай, где хранились готовые изделия, но сегодня он был открыт настежь:

– Шевелитесь, оболтусы. Всё на сани и кутайте надёжно.

Мы с Браном подхватили первый деревянный ящик. Внутри громыхали готовые топоры. В других были клинки, походные клинья и кирки, которые Бьёрн ковал для Империи последнюю зиму. Каждый ящик весил как полная корзина угля из Бастиона, но в паре с Браном мы управились быстро.

Всего ящиков было двенадцать.

Взамен возница молча сунул кузнецу тонкую костяную бирку с имперской печатью.

– Хорош товар? – спросил возница, поправляя ремень с коротким тесаком на поясе.

– Сам знаешь, как я кую. – отрезал Бьёрн. – На три сезона хватит.

– Знаю. – мужик криво усмехнулся углом обожженного рта, – На площади сегодня жарко будет, Бьёрн. Комендант набычился пуще обычного.

Возница свистнул, и его тур сдал назад. Мы с Браном поспешили закрыть ворота.

– Фух... Бать, а на площади-то че? Ещё же подати не собраны.

Бьёрн не ответил сразу. Он молча затянулся трубкой. Посмотрел на сына каким-то странным, непривычным взглядом.

– Иди в избу, Бран. – глухо произнес кузнец. – Собирай манатки. Запасные онучи, сухари, сало. Топор и нож, как у Рена.

– В смысле... Зачем мне собирать манатки.

– В Бастион поедешь. Вместе с Реном.

Бран так и побелел. Он столько раз болтал про Бастион, мечтал об Огне и той жизни, что ждёт его за пределами Суплевца. Но когда эта реальность наступила так внезапно – парня выбило из колеи.

– Бать... – сипло выдавил он. – Ты же... Ты же со старостой договаривался? Говорил, меня не тронут?

– Староста – крыса трусливая, а договоры с ним только свиньям под хвост совать. – Бьёрн сплюнул в снег. – В Бастионе был прорыв, часть шахт обвалилась. Сотники заберут всех годных парней, до единого. Прятать тебя я не стану – найдут и сожгут вместе с домом. Вы поедете вдвоем. Я целый месяц из вас двоих одну упряжку ковал, чтобы вы в первый же день не сдохли.

Кузнец повернулся ко мне:

– Держитесь вместе, и пусть духи вам благоволят. А теперь шагом марш в дом.

Сборы проходили в тишине.

Бран молча стоял посреди комнаты, глядя в пол пустым взглядом. Вся его обычная деревенская веселость испарилась без следа. Пальцы у парня мелко дрожали – он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что детство в Суплевце кончилось пять минут назад.

Бьёрн не дал ему времени на сопли.

Кузнец подошел к тяжелому сундуку у печи, откинул кованую крышку и вытащил два уже собранных заплечных мешка с лямками из плотной вощеной ткани.
Он знал всё заранее и подготовил вещи не сегодня и не вчера.

– Хорош в пол тупить. – Бьёрн швырнул мешки на лавку. – Руки в ноги и проверяйте добро.

Внутри каждого мешка лежало всё необходимое для выживания: по три пары толстых шерстяных онучей, шматки соленого сала, завернутые в промасленную тряпку, сухие ячменные корки, костяные иглы с нитками и огниво.

Кузнец достал с полки два широких кожаных ремня с массивными коваными пряжками и бросил нам:

– Надевайте. Чтоб портки не потеряли.

Я проверил свой нож – теперь он был припрятан во внутреннем шве ханьфу, у самой подмышки. Наружу не выпирал и под полушубком даже не прощупывался. Чуть ниже лежали кусочки железняковой смолы. Их я давно скатал в шарики для удобства хранения.

Бран собирался молча, думая о своем. Лицо всё ещё было бледным, но в глазах вместо паники начала понемногу разгораться уверенность. Ну и ослиное упрямство – его он унаследовал от отца.

– Слушайте сюда, оболтусы. – Бьёрн подошел вплотную, и на его фоне мы выглядели совсем мелкими.

Он опустил свои огромные ладони на наши плечи. Жар от его рук чувствовался кожей даже через тулупы.

– В Бастионе вам не Суплевец. – глухо, почти шепотом заговорил кузнец, глядя нам прямо в глаза. – Там нет жалости и нет старост. И это, пожалуй, лучшая часть этого места. А вот сотники, которые спят и видят, как бы пустить молодняк в расход – худшая часть. Ну и ещё сотни таких же волчат, готовых перегрызть глотку за миску похлёбки. И все они уже пережили свою собственную Жатву – слабаков там не держат.

Он сжал наши плечи так, что у меня заскрипела ключица.

– В Каменном Кольце не геройствуйте. Смотрите, думайте, на каждый выпад отвечайте двумя. Спина к спине. Если одного сбили с ног – второй прикрывает. То же самое делайте и после. Старайтесь попасть в один десяток. Врагов не наживайте, но и огрызаться не стесняйтесь.

Кузнец замолчал на секунду.

– Будете делать успехи – назад уже не вернётесь. Будет новая жизнь и новые возможности. Да и возвращаться будет не к кому.

– Бать? – голос Брана дёрнулся.

– Я тоже уйду из этих мест. Свезёт – ещё встретимся.

Кузнец не дал нам времени переварить сказанное. Резкий удар лёг на плечи — такой силы, словно он хотел вбить нас в пол.

– А теперь мешки на плечи и в темпе. – выпалил он, выталкивая нас на улицу.

Бьёрн тут же отвернулся, чтобы мы не увидели выступившую слезу в углу уставших старых глаз. Но я увидел. И Бран тоже.

С улицы уже доносился многоголосый вой деревенских баб, лай испуганных собак и глухой топот десятков ног по мерзлому насту.
Мы закинули мешки за спины и вышли со двора кузни.

На центральной площади собралась вся деревня. От женщин с грудничками до сгорбленных древних стариков. Хотя седыми волосами могли похвастаться лишь трое – большое достижение в этих краях. Люди жались друг к другу, кутаясь в овчину и платки.

По периметру площади стояли имперцы.

Пятеро всадников в матовых черных доспехах с шерстяным подбоем замерли на своих лохматых и рогатых конях. Они не шевелились, словно статуи. Но от каждого из них по морозному воздуху катилась удушливая волна жара. Даже снег под копытами растаял, превратившись в грязь.

Я кивнул Брану в их сторону.

– Суровые, на породистых оленях. – шепнул он. – Такие каждые пять лет на Жатву приезжают.

В центре площади стояли трое крытых саней, в которые уже начали запрягать северных туров. На крыше каждого развевался абсолютно чёрный стяг, лишенный рисунка.

На деревянный помост у амбара поднялся староста. И я поймал себя на мысли, что вижу его своими глазами впервые. На нем был расшитый узорами тулуп, подпоясанный красным кушаком. Крысиные глазки, заискивающий тон. Но и старым он не был. На вид – ровесник Бьёрна, только тощий.

В руках он держал деревянную дощечку, которую демонстрировал одному из имперцев.

За его спиной топтались сыновья. Торд с опухшим, заклеенным дегтем носом и двое близнецов со сбитыми скулами. Завидев нас с Браном в толпе, Кьёг злобно оскалился, но тут же отвел взгляд. Они были уверены, что отец всё порешал, и теперь злорадствовали, что на Жатву иду я, а не они.

Что ж, их ждёт большой сюрприз.

С передних саней не спеша спустился старший отряда. Ну, по крайней мере, по его виду есть ощущение, что именно он старший. Здоровенный мужик с хорошо сложенным голым торсом и огненно-рыжими волосами. Он шагал горделиво, демонстрируя свою испещренную шрамами грудь и толстые синие вены по всему телу.

«ХОТЬ ОДИН НЕ ИЗ ДЕРЬМА СЛЕПЛЕН!» – внезапно вернулся громогласный голос Бао.

– Что, даже лучше тебя? – одними губами проговорил я.

«ДО МОЕЙ ПЛОТИ ЭТОМУ СОПЛЯКУ КАК ДО НЕБЕС!»

Рыжий шагнул к помосту. Снег под его тяжелыми коваными сапогами сухо трещал.

Староста тут же согнулся в три погибели, растягивая губы в мерзкой улыбке:

– Благоговейно приветствуем сборщиков Империи... Подать от Суплевца готова. Десять крепких душ, всё по закону. Все до единого в списке, никого не утаили...

Рыжий даже не взглянул на дощечку.

Миг и латная перчатка офицера наотмашь врезалась старосте прямо в переносицу.
Брызнула кровь.

Староста кубарем слетел с помоста, пропахав носом кашу из навоза и снега. Дощечка со списком разлетелась в щепки под сапогом офицера.

Сыновья старосты испуганно шарахнулись назад, вжимая головы в плечи. Толпа ахнула и мгновенно затихла, боясь даже вздохнуть. Мы с Браном на секунду переглянулись.

– Заткни пасть, гнида. – голос прозвучал абсолютно спокойно, без злобы, словно он прихлопнул муху на столе. – Своим списком можешь подтереться в хлеву.

Офицер выждал несколько вдохов, сплюнул в снег. Слюна с легким шипением прожгла сугроб. Он обвел толпу взглядом, выхватывая отдельные лица:

– Комендант «Зуба Гормаха» объявил чрезвычайный сбор. Никаких десяти голов. – он скосил глаза на обмякшее тело старосты. – И вы бы знали это, если бы не прятали головы в жопы.

Он поднял руку в черной латной перчатке, и всадники по краям площади разом ожили:

– Забираем всех парней от тринадцати до двадцати пяти зим. Без исключений. Кто попытается бежать или спрятать выродка – деревню спалим дотла вместе со скотом. И в Бастион отправится каждый, кто уцелеет, включая женщин.

На площади повисла секунда гробового молчания, а затем толпа взорвалась.
Бабы заголосили, хватаясь за головы, матери упали на колени в грязь, умоляя о пощаде. Староста, шатаясь и заливая овчину кровью из разбитого лица, попытался подползти к сапогам сотника:

– Господин сотник... Помилуйте! У меня сыновья... Они же пахари, они не воины!..

– Будут воинами. – равнодушно бросил офицер, спрыгивая с помоста. Миг — и он уже наступил сапогом старосте на пальцы, вдавливая их в лед. Раздался хруст костей, староста взвыл. – А сдохнут на Арене – пойдут на растопку.

Сотник кивнул своим бойцам:

– Вязать всех, кто кажется подходящим. Живо.

Латники спешились и молча, как палачи, двинулись в толпу, выдергивая орущих парней. Торда и обоих близнецов скрутили первыми – заломили руки за спину и швырнули в снег лицом вниз. Торд визжал как резаный, пока ему не прилетел удар в зубы.

Один из деревенских дернулся к домам. Кулак сотника вспыхнул. Одно движение – и поток огня ударил парню в спину. Огонь опалил забор одного из домов.

Я стоял рядом с Браном, чувствуя плечом его тяжелое, ровное дыхание. Бьёрн за нашими спинами даже не шелохнулся. Он молча затянулся трубкой и негромко, так, чтобы слышали только мы, бросил:

– Вперед идите. Сами. Не позорьтесь.

Я переглянулся с Браном. Тот молча кивнул, поправил лямку заплечного мешка, и мы вдвоем вышли из толпы прямо к саням сборщиков.

Один из спешенных латников перегородил нам дорогу. Здоровяк с мотком толстой пеньковой веревки на поясе скользнул взглядом по нашим лицам. Он хмыкнул, явно оценив одинаковые заплечные мешки и сбитые костяшки.

– Руки вперед. Запястья скрестить.

Веревка была промерзшей, просмоленной, но на удивление не пахла ничем. Латник обмотал мне руки и туго затянул узел. Свободным концом верёвки он обвязал уже запястья Брана.

Следом за нами в ту же связку ввязали еще двоих деревенских пацанов. Эти, как и мы, не тряслись от страха и к саням вышли сами. Возможно, из тех, кто и так готовился к Жатве, а может и нет — никакого скарба у них при себе не было.

А вот контраст с остальной площадью был омерзительным.

Сыновья старосты валялись в снегу и визжали, как свиньи на бойне. Торд размазывал сопли по навозу, умоляя отца что-то сделать, а близнецы отбивались ногами, пока латники методично вбивали их мордами в лед, накидывая петли. Вокруг стоял сплошной бабий вой и плач матерей.

Мы с Браном стояли молча, наблюдая за кошмаром, творившимся вокруг. А чуть в стороне стоял довольный Бьёрн, меланхолично покуривая трубку.

Как только собралось десять человек в цепочке, вдоль неё не спеша зашагал сам сотник.

Его голый торс, покрытый бугристыми шрамами и толстыми синими венами, слабо парил на лютом морозе. Офицер шел медленно, заглядывая в глаза каждому рекруту. Кого-то он брезгливо пинал сапогом под дых, проверяя стойкость, кого-то попросту игнорировал.

Напротив нас сотник остановился.

Удушливое давление его Огня на миг перехватило дыхание. На плечи лёг тяжелый груз. Рыжий окинул нас с Браном взглядом, задержался на наших разбитых скулах, а потом перевел глаза через наши головы – туда, где на краю площади неподвижно стоял Бьёрн с дымящейся трубкой.

– Кузнецова порода? Хоть у кого-то в этой дыре хребет не из соломы.

Давление резко покинуло наши плечи, перескочив на плечи двух других смельчаков.

– А эти не кузнеца, но тоже не бесхребетные. Талк! – резко рявкнул сотник.

Из-за саней появился уже знакомый нам мужик со шрамом на щеке. А сотник продолжил:

– Таблички. Этих четырёх запиши как добровольцев.

– Сделаем. – Талк приложил правую руку к сердцу и щёлкнул пальцами, высекая несколько искр.

Воинское приветствие?

Уже через два десятка вдохов Талк вернулся с целой стопкой дощечек с верёвочками. Он подходил к каждому, задавал пару вопросов, после чего выжигал что-то на дощечках.

– Имя, возраст? – спросил он у парня через три человека от меня.

– Не скажу. – обиженно пробубнил тот.

Я ожидал, что за такую наглость он сразу схлопочет под дых, но произошедшее превзошло мои ожидания.

– Так и запишем: «Не Скажу из Суплевца». Возраст не важен. – с ехидством проговорил мужик со шрамом, а затем похлопал парня по плечу. – Добро пожаловать в армию Империи, сынок.

Несмотря на всё творившееся вокруг, половина шеренги прыснула себе под нос.

Таблички сам Талк просто вешал на шеи. Наконец очередь дошла до меня.

– Имя, возраст?

– Рен. Возраст не знаю.

– Значит, шестнадцать. Фамилия?

– Нет у… – начал я, но договорить не успел.

– Кузнеца мы, фамилия Коваль. – встрял сбоку Бран.

– Рен Коваль, шестнадцать лет. Доброволец. – пробубнил мужик и повесил мне жетон на шею.

Я перевёл глаза на Брана, тот лишь подмигнул, чуть кивнув. Не могу сказать почему, но это было приятно. Возможно в этот момент я просто перестал быть безродным речным заморышем.

Как только раздача табличек закончилась сотник гаркнул:

– Этих в сани! Готовь следующий десяток!

Нас грубо дернули за веревку, потащив к широким открытым саням-волокушам. В одни сани утрамбовали первую десятку. Сидеть приходилось впритык, прижимая мешки к коленям. Места было чертовски мало. А ведь саней всего трое, куда засунут остальных?

Ответ пришёл через час сам собой – никуда. Первые тридцать счастливчиков поедут в санях, все остальные – топают сами привязанные к саням. И я не завидую этим бедолагам.

Возница взмахнул кнутом.

Северные туры глухо взревели. Ремни упряжи скрипнули и сани со стоном сорвались с места.

Я оглянулся назад, сквозь узкое смотровое окно.

На площади у распахнутых ворот деревни всё стоял Бьёрн. Он не махал рукой и не кричал. Лишь поднял трубку вверх в коротком прощальном жесте – и зашагал прочь, среди заливавшихся слезами матерей.

Створы деревенского частокола с глухим стуком захлопнулись за нашими спинами.

Впереди, сквозь серую пелену начинающейся метели, угадывался бесконечный тракт, уходящий на юг. Нам до него, и на север – туда, где в мерзлых скалах высился неприступный «Зуб Гормаха».

Я нащупал локтем скрытый нож под овчиной и прижался плечом к плечу Брана.

Назад дороги больше не было.

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/609355