Сменщик⁠⁠

Сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы, но я даже не дернулся от резко нарастающей боли. Просто смотрел, как пепел падает в лужу пролитого на липкой клеенке «Жигулевского». Рядом со мной, хрипя как пробитый радиатор, сидел Дед. Его рука с рюмкой дешманского коньяка тряслась так, что содержимое расплескивалось через край, попадая на стол, на его засаленные брюки, на мои ботинки.

Он опрокинул стопку в себя — резко, словно вылил в помойное ведро. Я молча взял бутылку и налил ему еще. Он никак не отреагировал, даже не крякнул в благодарность. Просто снова обхватил стекло скрюченными пальцами и замер. Почему он зависает — я за столько лет так и не понял. Может, на пару секунд. Может, полчаса так просидит, уставившись в одну точку. Никогда не угадаешь.

В углу шалмана, под мигающей гирляндой, орала компания малолеток. Смотрели какую-то фигню на телефоне, ржали, толкались. Обычная картина для наливайки в ночь на первое января. За окном — черная слякоть, панельные дома и редкие салюты, больше напоминающие выстрелы из ружья.

— Ну, будем, — просипел Дед.

Я кивнул на рюмку. Он выпил. Потом громко, с натугой пернул. Звук был влажный, мерзкий. Я сделал глоток пива, стараясь не дышать носом.

К нам подошла Ленка — официантка с варикозом, который было видно даже через плотные колготки. Она сгребла пустые тарелки с засохшими корками черного хлеба.

— Слышь, — она наклонилась ко мне, обдав запахом дешевых духов. — Может ему хватит? Третья бутылка уже. Он кони не двинет у меня тут? Мне жмуры перед самым боем курантов не нужны, у меня переучет.

— Не двинет, — я допил выдохшееся пиво и поставил кружку ей на поднос. — Точнее, двинет, но не так, как ты думаешь.

Ленка скривилась:

— Главное, чтоб не в мою смену. Или сам будешь его отсюда вытаскивать.

Она ушла, виляя широкими бедрами. Ленка ничего не понимала. Никто не понимал. Этот вонючий, пускающий газы старик был моей проблемой. Моим бременем. И моей работой.

Каждый год одно и то же.

В зале сгущался тяжелый дух перегара. Малолетки угомонились, уткнувшись в свои телефоны. Зато оживились завсегдатаи — мужики с раскрасневшими от горячительного лицами. Назревал конфликт, я это чувствовал кожей. Воздух стал густым, как кисель.

Дед снова испортил воздух. На этот раз так, что у меня заслезились глаза.

— Твою мать, старый, — прошипел я, прикрывая нос рукавом. — Ты там, внутри, сдох уже, что ли?

— Время, — прошамкал он, пытаясь налить себе еще, но бутылка звякнула о край рюмки и пролилась на край скатерти. Все мимо.

Со стороны малолеток прилетела пустая банка из-под энергетика. Звякнула о наш стол.

— Э, старичье! — крикнул один, в спортивном костюме «Абибас», с выбритыми висками. — Вы чё там, обосрались? Воняет на всё заведение!

Я глянул на Деда. Под ним расплывалось темное пятно. Джинсы промокли насквозь. Жидкие фекалии стекали по ножке стула.

— Вставай, — скомандовал я, хватая с пола объемную спортивную сумку. — Пошли мыться!

Дед попытался встать, но поскользнулся в собственной луже. Я подхватил его под мышки. Он весил не больше мешка с сухарями. Мы потащились к туалету, проходя мимо столика молодняка.

— Фу, бл*, ну и жесть! — пацан в спортивке зажал нос. — Слышь, мужик, ты своего пердуна хотя бы в памперс одевай! Или пристрели, чтоб не мучился!

Вся компания заржала. Я же тащил Деда, стараясь не смотреть на них. Но Дед вдруг уперся ногами в липкий кафель. Вкопался намертво. Он медленно повернул голову к пацану. Глаза у старика были мутные, но смотрел он с осознанным взглядом.

— А! Артемка, — четкий голос Деда неожиданно заглушил шум бара. — Ты сам до весны не доживешь. Вскопытишся от передоза. В вонючем подъезде на улице Ленина. Мамка твоя тебя и найдет. Синим, лежащим в засохшей луже рвоты. В гробу заколоченном тебя хоронить придется, потому что крысы все твое лицо обгрызут.

В баре внезапно стало тихо. Слышно было только, как гудит холодильник с пивом.

Артем вскочил, опрокинув стул. Лицо у него пошло красными пятнами.

— Ты чё сказал, гнида старая?! Ты откуда мое имя знаешь?

— А ты, — Дед перевел взгляд на его дружка, толстого парня в худи. — Никитка. Всего через три месяца сядешь. За то, что пьяный девочку маленькую насмерть собьешь на пешеходном переходе. Пять лет общего режима. Опустят тебя зеки в первую же неделю.

— Заткнись! — Артем рванул к нам, занося кулак. — Я тебя щас урою!

Он не успел. Я перехватил его руку на лету. Не стал бить в лицо — это грязно и слишком шумно. Просто выкрутил кисть и нажал на локтевой сустав. Хрустнуло сухо и громко. Артем взвизгнул как подрезанный поросенок, и упал на колени.

Я наклонился к его уху:

— Еще раз дернешься — я тебе кадык вырву. Понял?

Он заскулил, нервно кивая. Я толкнул его обратно к дружкам. Те сидели бледные, вжавшись от страха в стулья.

— Еще желающие есть на пенсионера наехать? — спросил я спокойно.

Тишина.

— Вот и славно.

Мы зашли в туалет. Здесь воняло хлоркой и мочой, но даже этот запах был лучше, чем исходящий от Деда смрад. Я закрыл дверь и запер шпингалет, потом расстелил на грязном полу клеенку, достал влажные салфетки и памперсы для взрослых.

— Стой смирно, пророк хренов, — буркнул я, стягивая с него обосранные штаны.

Дед хихикал, пуская слюни.

— Они все мертвы. Все, кто там сидит — мертвы, — как заведенный шептал он. — Они мертвы, просто этого не знают.

Я вытирал его дряблую задницу, стараясь не блевануть. Это была самая паскудная часть работы. Каждый год, тридцать первого декабря сначала он пьет, потом гадит, потом пророчит, потом… потом наступает полночь.

Когда мы вернулись в зал, Ленка стояла у нашего столика с ведром и тряпкой. Она молча указала на лужу на стуле.

— С тебя штука за уборку, — сказала она ледяным тоном. — И еще косарь сверху за то, что я ментов не вызвала.

— Справедливо, — я достал деньги. — На, держи. Еще две бутылки того же самого принеси.

— Вы больные, — она сунула купюры в карман фартука. — Оба. Валите отсюда после полночи, чтоб духу вашего тут не было!

Мы сели. Дед уже тянулся к новой бутылке. Я глянул на часы. 23:45. Осталось совсем немного.

К нам подсел какой-то тип. Тощий, дерганый, глазки бегают. Я сразу понял — нарик. Ломка начинается.

— Мужики, — зашептал он, облизывая сухие губы. — Выручайте. Не хватает сотки. Умираю.

Я молча достал сто рублей и положил на стол.

— Вали.

Он жадно схватил купюру, но Дед тут же накрыл его руку своей ладонью. Холодной и тяжелой.

— Паша, — сказал Дед. — Оставь эти деньги. Тебе они уже не помогут. В 00:05 ты найдешь закладку в гаражах. Но там будет не мефедрон, а крысиный яд с толченым стеклом. Тебя будет тошнить кровью три часа, пока не случится разрыв сердца.

Наркоман резко выдернул руку, выронил сотку и с ужасом уставился на старика.

— Ты чё гонишь, дедуля? Ты чё каркаешь?!

— Иди, — сказал я. — Иди, Паша.

Он убежал, спотыкаясь о порог.

Дед налил себе полный стакан.

— Грядет, — сказал он, глядя в мутную жидкость. — Конец близок.

— Давай без пафоса, — попросил я. — Ты каждый год это говоришь.

— В этот раз будет хуже, — он посмотрел на меня. Впервые за вечер его взгляд стал осмысленным. Страшным. — Ты устал, сменщик?

— За*бался, — честно ответил я.

— Потерпи. Вечность — штука долгая.

23:55.

В баре включили телевизор погромче. Президент на фоне Кремля что-то говорил про трудности и сплоченность. Люди наполняли тару, чокались, фальшиво улыбались.

Я полез в сумку. Достал чистые детские ползунки. С рисунком — маленькие танки и самолетики. Других в «Детском мире» не нашлось.

— Готов? — спросил я.

Дед кивнул. Его лицо начало стремительно сереть. Дыхание стало прерывистым с присвистом.

— В следующем году... — прохрипел он, хватая меня за рукав. — В следующем году будет много огня. Готовься!

— Куранты бьют! — заорала из-за стойки Ленка.

Все начали хором считать:

— Десять! Девять!

Дед судорожно вздохнул. Его тело начало мелко дрожать.

— Восемь! Семь!

Он опрокинул в себя последний стакан. Глаза закатились, обнажая желтые белки.

— Шесть! Пять!

Его одежда обвисла. Плечи опали. Он словно сдувался изнутри. Запахло как в родильном отделении.

— Четыре! Три!

Я наклонился над столом, закрывая его спиной от остального зала. Не хватало еще, чтобы кто-то снял это на телефон.

— Два! Один!

— УРА-А-А-А! — взревел бар. Звон бокалов, крики, кто-то запустил хлопушку.

Я смотрел на кучу грязного тряпья на стуле. Старое пальто, проссанные джинсы, растянутый свитер. Внутри что-то шевелилось.

Послышался тонкий, жалобный писк. Потом — громкий плач, перекрывающий шум веселья.

Я раздвинул тряпки. Там, среди грязной одежды, лежал младенец. Красный, сморщенный, орущий во все горло. И он уже успел обгадиться.

— С Новым годом, уродец, — прошептал я без какой-либо злости, но с привычной усталостью.

Я ловко, отработанным движением, вытащил его из кучи старья, вытер влажной салфеткой и начал натягивать ползунки с танками. Ребенок орал, брыкался, пытаясь ударить меня крошечным кулачком.

Ленка подошла к столику с подносом, чтобы забрать пустую тару. Она замерла, глядя на меня, держащего орущего младенца над кучей вонючей одежды. Старика нигде не было.

Я видел, как ее глаза полезли на лоб.

— Ты… — прошептала она. — Ты откуда его достал? А дед где? Ты что, его родил?!

Младенец на секунду замолчал, посмотрел на Ленку взрослым, циничным взглядом и смачно срыгнул на мою куртку.

— Тряпку неси, — спокойно сказал я, вытирая плечо. — И счет закрывай. Нам пора уже.

Я засунул новорожденного "Номер 2022" в спортивную сумку, оставив снаружи голову, перешагнул через лужу на полу и направился к выходу.

Больше не было слышно ни чьих голосов. Только из телевизора все еще доносился бой курантов, который теперь напоминал звуки грохочущих на поле боя орудий.