Сказаниада -2⁠⁠

Начало: Сказаниада

Продолжение: https://pikabu.ru/@p.ingvin

Глава 4 Гомельский крысолов

Явившегося с подорожной грамотой низенького паренька Доремир оглядел с ног до головы. Пеньковые лапти, льняные портки, поверх рубахи — безрукавка из овчины со вставками из вышитой ткани. На голове — широкополый брыль из соломы. От крестьянского сына, продавшего урожай и удачно прибарахлившегося на столичном торжище, молодого человека отличала только бережно прижимаемая к груди дудка невероятной красы. Возникло ощущение, будто ее делали нечеловеческие руки. Не каждому оружейнику или мастеру по драгоценностям, знакомым с инкрустацией, под силу создать подобное. Дар богов?

— Ближе к амбарам или сразу в подвалы дворца, где припасы? — осведомился Доремир.

В грамоте указывалось, с какой целью приглашен предъявитель сего, а в приписке Кощей требовал всемерного содействия.

Парень помотал головой:

— Наоборот, нужно как можно выше.

— Выше приемных палат нельзя, там покои дракона и Елены Прекрасной.

— Хорошо, пусть будут палаты.

Доремир вошел во дворец, парень зашагал следом. Охрана отсалютовала копьями, а на спутника подозрительно покосилась. Тоже не внушил доверия. Ждали кого-то серьезного, о ком столько слухов, а тут… Не мошенник ли?

Знаменитый крысолов прибыл из Гомеля с реки Гамаюк, что за Белобашенной чащей и кривичскими болотами. За какую-то услугу боги научили его бороться с грызунами. А во дворце от мышей и крыс спасу нет — пожирают все, до чего дотянутся, и две трети всего остального. Доремир догадывался, что не столько грызуны виноваты, сколько челядь руку приложила… Но не пойман — не вор. Если судить людей только за подозрения и наговоры, можно хватать любого — у каждого найдется мелкий, крупный или очень крупный грешок. Так можно пересажать всех, а кто их там кормить и охранять будет? Вредителей, что мелких, что крупных, нужно сразу вешать или головы рубить, иначе казна не выдержит. Именно о таком государственном подходе день за днем твердил Кощею Доремир. С недавних пор он возглавил всю сыскную работу, а заодно и вынесение приговоров, приведение их в действие и прочую законодательно-судебно-исполнительную власть. Но сколько ни вешал Доремир воров и хапуг, их количество во дворце не уменьшалось. Без доказательств Кощей казнить запретил, дыбу тоже не жаловал — на ней каждый соглашался с любым обвинением. Лучшим считалось поймать с поличным или получить признательные показания.

Когда крысы-мыши съели почти весь продуктовый запас государства, отчего его не хватило для приличного питания солдат на войне, Кощей решил покончить с грызунами раз и навсегда. Так Гомельский крысолов оказался в столице.

Молва утверждала, что за границами крысолову однажды кто-то не заплатил, так после крыс он детей из города увел и в озере утопил. Страшный человек. После таких слухов увидеть перед собой веселого паренька, годившегося в сыновья, было, мягко говоря, странно.

Кощей пригласил крысолова личным письмом, пообещал несусветные деньги — больше, чем стоили те самые «съеденные» запасы. Вообще, Кощей последнее время много глупостей делал, хотя такое о своем государе думать не следует. Вслух ничего подобного Доремир не сказал бы даже под пыткой. Но что было, то было. Начать с войны. Рискнуть всем ради женщины — разве это серьезный подход? А если бы боги не обеспечили ветер? Ладно, все получилось, Елену отдали. Но первые дни Кощей не мог понять, что с ней делать — кроме аленького цветочка на плече, от которого никакого толка, у девицы лишь смазливая мордашка да вздорные ужимки. Такой не во дворце место, а в портовой таверне. И все же она чем-то зацепила Кощея. Говорят, рассказчица хорошая. А на взгляд Доремира Елена двух слов связать не могла, чтобы глупость не сморозить. Может, чего новое в альковных утехах открыла, чего другим не ведомо? Не узнать. Кощей не скажет, а подглядывать за ним — себе дороже. Последнее время всех подозревает в воровстве и измене, и проверки эти постоянные… Хотя бы с тайными письменами. Понятно, что нечитаемое прочесть невозможно, но ведь подкладывает на видное место и ждет: заинтересуется ли кто-нибудь? Каждый, проходя, взгляд бросит. Любопытно же. Но уже три поколения слуг друг друга об этой уловке извещают. А Кощей никак не угомонится. Думает: срисуют и отправят куда-нибудь, а он перехватит и на чистую воду выведет.

Варяги за такие рисунки Доремиру гору денег обещали, но мертвому золото ни к чему. Хватит того, что скопил. Великое богатство уже ждет его за границей, на это можно купить дворец, гарем и до конца дней жить припеваючи. Осталось последнее дело — помочь варягам обобрать Кощея, и можно отправляться с ними за большое море. А Борис пусть забирает Елену, от нее одни беды. Ладно бы мужчину своего услаждала да новые платья заказывала, женщина для того и предназначена. Так нет же, в государственные дела лезет, крутит Кощеем, как заблагорассудится, а тому только в радость — даже повеселел в последнее время. А что творится теперь — уму непостижимо! Обычных волков высочайшим повелением потребовали называть старками, оленей — баратеонами. Хорошо, хоть зайцев не переименовали, с неуемной парочки сталось бы. А что, сиди себе во дворце, да придумывай, как народу жизнь осложнить, чтобы о бунтах не думал. А то больше думать не о чем. Доремиру, к примеру, всегда было о чем подумать. Впрочем, он давно уже не народ.

Сейчас он думал, как быстрее спровадить крысолова и отправить варягам послание. В нем подробно изложено, как лучше действовать, что требовать, и где оно лежит. Даже малая часть, пообещанная с этих ценностей, сделает Доремира богаче некоторых соседних государств. Больше не придется рисковать жизнью по приказу другого, наоборот, нанятые молодчики охранят от случайностей важного вельможу, а заморские драконы станут наперебой предлагать своих дочек в жены. До великого дня остались считанные часы.

Место гридневого головы Доремир получил недавно и не совсем по праву. Оно долго оставалось свободным, а за новой девушкой Кощей послал Бориса. Это был знак, который все поняли. И быть бы Доремиру вечным телохранителем, если бы не случайность. Или это была не случайность?

Планировались очередные облавы на разбойников, Доремир известил об этом Соловья, с которым прежде дружили, а однажды, встретившись в лесу по разные стороны закона, чуть не убили друг друга. В тот раз все обошлось, былая дружба вернулась, и даже поучили друг друга кое-каким приемам — Соловей всегда отличался завидным владением мечом, а Доремир лихо управлялся с щитом. Уведомленный про облавы, Соловей приехал с весомой «благодарностью». Доремир спросил, не знает ли тот, куда соперника за должность спровадить, чтоб не вернулся. Оказалось, что с Соловьем у них общий интерес: тому нужен законный повод, чтобы девушку от нехорошего мужика спасти, а Доремиру — сделать так, чтобы Борис сгинул бесследно или пал в бою как герой, — лишь бы о нем больше не слышали. Со стороны все выглядело бы изумительно: гридни по требованию дракона забирают девушку, Соловей отбивает ее для себя, и все счастливы.

Случилось невероятное: Борис опередил Соловья. Но как же здорово все получилось. Осталось дождаться варягов, и можно отправляться за море.

— Здесь устроит? — Доремир обвел руками широкий пиршественный зал.

— Выше подняться можно?

— Если жизнь не мила.

— Тогда приступаем.

Приложенная к губам волшебная дудочка выдала первые звуки — пронзительные и яростные, как крик голодного малыша.

Что-то повернулось в груди Доремира. В горле возник комок, кулаки сжались. Как же так? Он неправильно жил! Воровал, насильничал, подставлял друзей, предавал того, кого клялся защищать, продавал секреты, за деньги закрывал глаза на то же самое, сделанное другими…

В зал из сводчатых дверей пошли люди. Поголовно все думные дьяки, писари, повара, конюхи, прочая дворовая челядь — в полном составе, от стражей до стряпчих. Глаза остекленели, все двигались, будто мертвые, и строгой колонной потянулись на выход. Доремир развернулся и возглавил колонну.

Ноги шли сами, и это хорошо, ведь сердце рвалось от душевной боли. Никакие деньги не дадут искупления, все золото мира вдруг обесценилось, точнее, обрело истинный вид: оно стало обычным металлом, который люди почему-то обожествляли. То, что можно пнуть, выбросить или переплавить во что-то полезное, не может быть богом. Божественное не в карманах, оно — в душах, и чем больше его в людях, тем лучше люди живут. Какая простая истина. И как страшна, грязна и противна была вся предыдущая жизнь. Это не жизнь, это позор. Так жить нельзя.

Перед дворцом на лобном месте стояли Кощей с Еленой, рядом — плаха и глухонемой палач Евсей.

— Кайся, — голос Кощея дрогнул, глаз дернулся. На лбу надулись синие жилы.

Его стало жалко. Как он выживет под грузом обрушившегося знания?

— Прости государь, — Доремир опустился перед плахой на колени. — Нет, не прощай, я этого недостоин. Только смерть искупит мою гнусную продажную жизнь. Твои секреты известны варягам, много твоих денег утекло за море, где я собрался строить новую жизнь. Я брал взятки, казнил невиновных и выгораживал преступников. Я делал как выгодно мне, а не государству, и все это прикрывал красивой ложью. Нет мне прощения!

Из-за выстроившейся к плахе очереди вышел вперед игравший на дудочке крысолов.

— Дело оказалось серьезнее, чем я думал, — бросил ему Кощей. — И никакой уверенности, что новые будут честнее. Через годик вы снова приезжайте, оплатой не обидим.

Крысолов отставил дудку:

— Через год не могу, следующие десять лет расписаны целиком. И позвольте напомнить: часто бывает, что дворец пустеет полностью, вместе с правителем и его семьей. Государствам от этого сплошная польза, а я остаюсь без платы. Вызывайте, только если уверены в себе как сейчас.

Доремир опомнился: что он делает?! Завтра начиналась новая жизнь — сказочная, в богатстве и довольстве, с оставленными в прошлом грехами…

Он попытался вскочить, но крысолов вновь заиграл.

Послышался голос Елены:

— Как же я теперь без служанки?

— Завтра же будут новые, — уверил Кощей, — и не одна, а сколько захочешь, милая.

Доремир вновь успокоился. Как же хорошо, когда не нужно юлить, интриговать, обманывать…

Палач опробовал остроту топора на своей бороде, ухмыльнулся, и поднятое к небесам орудие справедливости на миг перекрыло солнце.

Раньше Доремир тащил все, что плохо лежало. Все изменилось. Теперь все лежало хорошо, в первую очередь он сам — тело отдельно, голова отдельно.

Глава 5 От плена до Кощея

Георгий медленно выплывал из сладкого небытия в царство боли. Первые вопросы «кто я?» и «где я?» решились довольно быстро, едва приоткрылись наполненные кровавой мутью глаза. Пока он бился с ближним из викингов и кричал «Нападение! Закрывайте ворота!», кто-то ударил сзади по голове. Дальше — провал. Сейчас Георгий лежал ничком ногами к двери — его швырнули и оставили как упал. Щеку холодил земляной пол. О том, что дверь позади, сказал доносившийся оттуда шум пиршества и отсветы костров. Или пожарищ.

Снаружи стояла ночь. Помещение, куда бросили Георгия, напоминало сарай, из которого все вынесли. Скорее всего, это склад около пристани. Все ценное уже перегрузили на корабли.

Немели связанные сзади руки. Георгий перекатился на спину, поелозил плечами по земле. Руки дали о себе знать резкой болью. Это хорошо, лишь бы действовали.

Он перевернулся на живот и пополз, подтягивая тело плечами и коленями. Сердце било в затылок, будто пыталось освободиться. Лоб упирался в утрамбованную землю и тоже участвовал в буксировке, расцарапанная кожа оставляла кровавый след, на зубах скрипел песок.

Голова уткнулась в противоположную от двери стену. Неровные рассохшиеся бревна. Щелей нет. Извиваясь, как червяк, Георгий на боку пополз вдоль стены. Лицо постоянно приподнималось и терлось о бревна в поисках зазубрины. Трещин было много, но гладких. Требовалась шершавая или острая.

Есть! Уже совершенно не чувствуя рук, он развернулся к ней стянутыми запястьями и начал перетирать.

До времен синтетики еще как на помеле до Альфы Центавра, но ветхими или слабыми путы не назвать.

Другого выхода нет. Тереть. Постоянно. Пока хватит сил.

Неизвестно, сколько времени прошло: минуты? дни? тысячелетия? Несколько волокон разлохматились и распались, внутри удавки стало чуть свободнее.

Болело все. Похоже, перед тем как кинуть в застенок, «предателя» долго били ногами. Викингов можно понять. Грабеж и насилие — их мир, другого не знают. Гуманная война? Права человека? О чем это вообще? Если объяснить — посмеются над фантазером. Здесь понятия добра и зла просты: убить врага и все забрать — хорошо, что-то забирают у тебя или пытаются убить — плохо. Все логично до безобразия. Совесть? Нравственность? Мораль? А что это? Они помогают в выживании и обогащении? Нет? Тогда зачем этот хлам серьезному человеку?

Георгий видел мир по-другому. Поэтому он не пиршествовал снаружи, а ждал смерти внутри. Выходит, сознание определяет бытие, а не наоборот. Карл Маркс не прав.

Каждому свое. Вся жизнь состоит из выборов, больших или маленьких. Собственно, жизнь — это выборы и больше ничто. Вспоминая умершего, разве говорят о количестве прожитых лет или нажитом добре? Говорят о сделанных выборах. Наши дела — результат нашего выбора, это просто и логично, как мораль викингов. Только дела остаются в памяти. Значит, это и есть высшая ценность. Длину жизни и количество добра человека определяют окружающие по его поступкам, и долгожителями, как ни странно, оказываются совсем не те, кто к этому стремился.

Веревки лопнули. Кровь хлынула в вены, тело дернулось в конвульсиях, а стиснутые зубы едва не треснули. Это не боль, это нечто выше. Проще умереть.

Умирать нельзя. Бороться нужно до последнего. До самой смерти. И еще немного сверх того.

Георгий стал кусать набухшие ладони. Сознание раскалывалось и проваливалось в созданные собой пропасти. Он приходил в себя и продолжал, сплевывая кровь.

Руки ожили.

Чуть не покрошив зубы, он выдрал из бревна длинную щепку.

Теперь копать. Бить в твердую землю и рыхлить. Выгребать. Снова бить и рыхлить.

Эта ночь не имела конца. После многих часов (дней? минут? лет?) ударов и выгребаний, когда тело протиснулось в образовавшийся подкоп, снаружи все еще было темно.

Шуршание высокой травы показалось грохотом. Стук сердца — молотом кузнеца. Георгий совладал с дыханием и пополз.

Грязь. Трава. Поперечная утоптанная тропа. Снова грязь и опять трава. Лес!

За деревьями можно двигаться на четвереньках. Можно и стоя, но нет сил. Мир шатался и время от времени бил в лицо. Георгий падал, иногда скатывался в ямы, терял сознание, приходил в себя и вновь заставлял себя двигаться вперед.

Комары. Боже, как он любил комаров! Направление — как можно дальше от моря. На море нет комаров. Комары — символ жизни.

Скрип телеги. Голоса. Не викинги.

— Помоги-и-ите-е!

Крик остался внутри, из горла вырвался хрип.

Георгий снова пополз.

Туман. В глазах. Потому что позже снова трава — четкая, зеленая. Горизонтально. И земля стоит рядом. Так не бывает. Значит, Георгий отключился и завалился на бок.

Ползти.

Фыркнула лошадь. Где-то поблизости дорога. Люди. Родная речь. Бегут от викингов или прибыло войско? В какой стороне море?..

***

— Ну ты и грязен, братец. Сначала за лешего принял.

Ноющее тело покачивалось в телеге. Георгий открыл глаза. Бородатый возница улыбался.

— Из города бежал?

— Из плена.

— Это хорошо. А я думал, что с поля боя. Не обессудь, доставлю к нашим, они разберутся.

Георгий обнаружил, что снова связан, теперь по рукам и ногам. После побега на нем были только штаны и рваная стеганка, которую надевают под латы. Это и выдало в нем воина.

— Меня в начале боя у ворот чем-то по голове тюкнули, — объяснил Георгий. — Бросили в застенок. Оружие и доспехи остались там. Что стало с Гевалом?

Чувствовалось, что крестьянин сомневается, выдавать ли информацию человеку, который может оказаться предателем или врагом.

— Варяги сожгли подчистую, — нехотя сообщил он.

— Дальше они прошли?

— Нет, послали гонца и ждут у моря Кощеева ответа. А пока ждут — грабят побережье.

— Спасибо.

Отвернувшийся возница промолчал. Ах да, здесь так не говорят, «спасибо» — пожелание, чтобы спас Бог. В краю множества богов просто благодарят.

Укатанная дорога позволяла телеге двигаться быстро, скрип колеса размеренно нарушал лесную тишину.

— Сам-то кто и откуда будешь? — через некоторое время поинтересовался крестьянин.

— Егорий, с чертовых болот. Иногда Храбрым называют, хотя не понимаю за что.

— Так это же ты поднял тревогу! Милый, родной, да только ж благодаря тебе моя дочь сбежала! — Голос крестьянина задрожал, как бывает, когда наворачиваются слезы. — После твоего крика все, кто мог, за оружие схватились. Ворота не отстояли, они уже полыхали. Бились за каждый дом, прикрывали отход женщин и детей. Я, как назло, в поле был, и когда дым поднялся, успел только отходящим помочь. Там мне и рассказали, что и как было. Только благодаря тебе, родной ты наш, полгорода ушло, иначе бы все полегли!

— Я даже сделать ничего толком не успел…

Изображение в глазах поехало, сознание рухнуло в темноту.

(через один пост – финал)