Семь⁠⁠

Часть 1 — Лень

Конец света, самый первый в моей жизни, я увидел, будучи в тепле, сытый и довольный. Ноги окутывал мягкий плед, сбоку спала собака, и мне было всего лишь 12. По телевизору показывали фильм «Нити».

Тогда, бо́льшая из моих проблем заключалась в курице, забытой в морозилке, и маме, просившей ее достать. Поэтому картина напугала меня. Позже, в памяти, я разделил ее на две части — до взрыва и после, раскрасив первую в яркие цвета солнечного неба, а вторую — в серость и тлен.

Наверное, когда случился настоящий конец света, люди также начали видеть мир через мутное стекло. Наступил вечный ноябрь. Еще вчера тебя волновал не пришедший по расписанию автобус, а уже завтра кадр с его уезжающим вдаль бампером рисуется в голове чуть ли не блестками.

Многие из тех немногих, кто сумел выжить, мыслили именно так. Я в их число не входил. Не потому, что умер, и слова эти лишь прощальный пар остывающего тела. Я тоже спасся, вот только сплин последовал за мной.

За год до конца моя мама сказала мне:

— Что-то с тобой не так, Илюша.

Моя мама. Совсем уже старушка, она не переставала думать о себе, как о молодой особе с кучей десятков лет впереди. Ее не смог остановить артрит, больные колени. Не сумели этого и катаракта с гипертонией в придачу.

— Когда я умру, мне хочется видеть тебя счастливым.

А собственный сын смог. Он, то есть я, сидел у нее на кухне, в маленькой хрущевке на третьем этаже, и глядел с кислой миной на плавающий в сладком чае лимон. Через ажурные занавески на стол падал свет, оранжевый от заката, и я думал:

— Я тоже.

Мама не знала, что причина, по которой я ношу в жаркий июль рубашку с длинным рукавом, состоит вовсе не в комплексах, оставленных со школьных времен. Когда-то, одна моя одноклассница с красивым именем Лиля посоветовала мне:

— Тебе лучше не показывать свои тощие руки.

И я с ней любезно согласился. Но сейчас, под плотным слоем поплина пот тек не из-за этого. Он омывал собою раны. И они болели.

Я тоже хотел бы, чтобы мама не расстраивалась. После моей смерти. Но хоронить родителей и хоронить детей — сильно разные вещи. Нарушение порядка. Последовательности, заложенной природой и эволюцией.

— Все хорошо, мам. Просто я устал на работе.

Может быть, поэтому я лишь игрался лезвием, как дети играют в убийство, стреляя друг друга из палок. А может, я просто трус?

И вот, когда мир, наш влажный голубой шарик, погряз в хаосе, и от порядка не осталось и следа, одно случилось так, как должно́ было быть. Я проводил свою мать. Она не умирала у меня на руках, и я не вскидывал глаза к небу, вопрошая у Бога:

— Пожалуйста!

Как и от порядка, от моей мамы тоже ничего не осталось. Разве что пыль на развалинах пятиэтажки, среди которых еще могли бы быть частички ее старого тела.

Я не плакал в тот день. Я смеялся.

— Как вам такая погодка?

Прогноз синоптиков обещал нам солнечный день без осадков. Никто ни о чем не подозревал. Никто не знал, что будет дождь.

— Как вам такие яблоки?

Будет град, и тысячи мегатонн в тротиловом эквиваленте обрушатся на наши головы. Мир замрет в прощальной агонии. И только нейтроны станцуют среди ядер и новых могил.

— Ха-ха-ха!

Из подвала, в котором я тогда работал, выбраться удалось с больши́м трудом. Но он спас меня, этот морг. Морг, где смерть — хозяйка, спас еще и парочку холодных трупов. Спас тех, кто уже был мертв.

Ну не шутка ли?

Первую неделю я думал, что остался один. Было так тихо.

— Словно умерли все, — смеялся я.

Весна, что бушевала в то время, тоже погибла. Выцвела в тон падающего с неба пепла, а голос птиц сменился тишиной. Мир стал таким, каким я видел его раньше.

Безнадежным.

Но я не спешил умирать. Я не верил в Бога, чтобы принять спасения за знак, я не верил в предназначение. И мама больше не держала меня. Но теперь моя смерть не казалась выходом.

А может, я просто трус?

Я решил, что новая реальность убьет меня сама. Рано или поздно.

И я стал ждать.

Было холодно, и во рту я постоянно держал веточку осины. Так зубы не стучали друг о друга. Использовать веточку я стал не сразу, сначала была тряпка. Но влага с кончиков зубов быстро впитывалась в жадные волокна, и те начинали скрипеть. Что-то еще, кроме деревянной косточки, во рту появлялось редко. Иногда я находил консервы среди обломков продуктовых магазинов, но их, небольших, быстро грабили и без меня.

Кто, я не видел. Я и не хотел. Странное чувство, искать смерть как результат, как итог и конец, но избегать ее как действия. Кровь выльется из тебя, покинет тело, но сначала будь добр — порежься. Раскрои себе вены, разорви нити нервов, коснись их лезвием, чтобы добиться. Того результата, что ты так ждал.

Страшно?

Через неделю после взрыва, когда я уже возвел собственное спасение в высшую степень иронии, мне повстречались люди. Живые на сей раз. И эти полные сил и голосов люди убивали других людей.

Их было пятеро. Трое хищников и две жертвы — все мужчины, чему я страшно обрадовался. Мне не хотелось для себя дилемм. Когда женщине нужна помощь, и только ты — рыцарь, можешь ее спасти. Не знаю, стал бы я?

На небе горели звезды, было темно, и только костер освещал мне картину. Видимо, те двое решили погреться. Видимо, они, так же как и я, не знали, что холод теперь меньшее из бед. После я больше не жег дрова, когда наступала ночь. Не на открытом пространстве. Нет.

Мне снова повезло. Урок это я усвоил на чужих ошибках. Чужой крови, которой так щедро полили костер. Я прятался в кустах, я почти не дышал, и звук шипящих поленьев доносился ясно. Я вспомнил яичницу.

— Зачем? — закричала вторая жертва. — Что вам нужно? У нас ничего нет!

Хищники смеялись.

— Как тебя зовут? — спросил один из них.

— Иван.

— Видишь ли, Иван… — убийца облизал губы. — Теперь нет правил. Причины тоже не нужны. И тем более не сто́ит спрашивать Зачем?

Иван заплакал. Он был еще мальчишкой, лет 20, с грязным лицом, но молодыми глазами.

— Кто это? — мужчина указал на костер, где начинал обгорать еще теплый труп.

— Отец.

— А где ваша матушка?

— Умерла.

Хищник присел перед Иваном. Он улыбался, и его зубы сверкали. Больше в темноте за капюшоном я не смог разглядеть.

— То есть ты теперь совсем один? Да, Иван?

Иван молчал, хоть губы его не переставали шевелиться, выпуская наружу белый пар.

— Ты можешь пойти с нами, Ваня. Если хочешь.

В огне плавилась кожа, горели волосы и лопались сосуды. Снова шипение. Иван метнулся к костру.

— А если нет? — выдавил он испуганно, продолжая смотреть на то, что когда-то он называл папой.

— Ты знаешь, — ответил мужчина сквозь улыбку.

Иван ушел с ними. Я был рад, что не увидел его смерти, но от чего-то мне казалось, он не умрет в теплой постели, не умрет стариком. Может, дни его продлились еще на месяц, может, на год. Не думаю, что на больше. Но я надеялся, что ошибаюсь. Может, в тот момент, когда его губы произносили Да, он представлял, наслаждаясь, как вонзит тот самый клинок, убивший его отца, в шею той мрази, что держала его тогда.

Я начал думать. Мне повезло, я выжил, я был в подвале. Как и кто-то еще. Те люди, что от чего-то предпочитали там обитать. Конечно, кто-то из них лишь счастливый случай, каким являлся и я сам. Но большая масса, кто они? Когда жизнь бурлила на поверхности, когда мир был похож на рисунок первоклассника…

— Солнечный круг, небо вокруг, — напел я.

Когда все было так хорошо. Кто те люди, что скрывались во мраке подземелья?

— Это рисунок мальчишки…

Я продолжил ожидать смерти, но избегал ее мучений. Тех, кто мог бы мне их подарить.

Но однажды, на второй месяц моих скитаний, я нарушил собственное одиночество. Я встретил Марию.

То место, куда я забрался на ночлег, было старым заводом. С девяностых там не обитал никто, кроме бомжей, и я надеялся, что теперь разрушенные стены уж точно никого не привлекут. Его крыша упала, образовав из себя треугольник жизни. Там же я нашел подвал. Осторожно спустившись, я оглядел его закутки, старые матрасы, кучу мусора и рваные газеты. Посмеялся.

— Последний день Земли. Сенсация! Что же вы не пишете о нем?

И голос из угла тоже захихикал.

— Кто здесь? — испугался я.

Снова смех, более долгий и, как я теперь понял, женский.

— Я, — ответил он без пользы.

Мне пришлось оглядеться, светя фонариком по стенам, пока наконец я не увидел ее. Женщину в надутом пуховике с копной грязных спутанных волос. Она лежала на матрасе и даже не пыталась подняться. Лишь пощурилась от света, упавшего на ее морщинистое лицо.

— Всего-то я, — снова произнесла она.

Я не двигался, но и не убегал. На то не было причин.

— Я не сделаю вам ничего плохого, — сказал я зачем-то.

Сказал то, что обычно говорят злодеи в фильмах перед тем, как сделать что-то плохое.

— Хорошо, — усмехнулась женщина. — Но не думаю, что мне можно навредить больше.

Ее больше я пропустил мимо ушей, и потому сильно удивился, что она считает себя столь неуязвимой. От этого я сам перестал видеть ее безобидной, какой она показалась мне вначале.

— Меня зовут Илья. А как вас? — продолжил я диалог.

— Мария.

Так мы познакомились. Мария рассказала мне, что да, с девяностых тут не жили «нормальные» люди, и что так происходит до сих пор, ведь сама она тоже бомж.

— Мы теперь все бомжи, — пошутил я, и она засмеялась.

На вопрос, а кем она была до своего настоящего статуса, Мария ответила:

— Это не важно. Прошлого все равно не осталось. Будущего тоже. Есть только сейчас. И лучше уж его не было вовсе.

Я кивнул, гадая, кем же все-таки она была. Инженером, потерявшим все после развала? Ученым или преподавателем.

— Вы здесь одна? — я перешел к настоящему.

— Теперь да.

— Теперь?

— Видишь, сколько здесь матрасов? Каждый кому-то принадлежал. Кто-то умер на поверхности. Кто-то ушел после. Только я осталась.

— Почему? — задал я очевидный вопрос.

— А вот почему! — Мария резко откинула с ног рваное одеяло.

Когда фонарь поймал в круг света то, что под ним скрывалось, я увидел шевеление. Сотни маленьких теней, их копошение в блестящей влаге кровавых ошметков.

— Боже! — я вздрогнул.

Мария снова накрылась.

— Видишь вон ту балку, — она указала на нее. — Это она сделала со мной. Свалилась прямо на ногу, раздробила кость. Зато теперь у меня всегда есть компания. Мои милые опарыши.

Она улыбнулась, на сей раз грустно. А я вспомнил про ее больше.

— Могу я помочь? — спросил я, сам не зная зачем.

Мария продолжала улыбаться, и в лице ее я увидел мать. Мою маму, что умилялась своим маленьким сыном.

— Но мне не нужна помощь, — ответила она. — Я там, где я хочу быть. Здесь спокойно, здесь тихо. Я не хочу спасать себя. Ради чего, скажи мне, пожалуйста? Там, наверху, есть ли там что-то, для чего еще сто́ит жить? Скажи мне, Илья?

Было забавно, и я даже немного усмехнулся про себя. Мне вдруг пришлось поменяться местами со всеми теми доброжелателями, что пытались меня подбодрить.

— Просто найти себе девчонку, Илюх, и все наладится, — так мне говорили. Или: — Работу тебе пора менять, а то в твоем морге любой двинется.

Теперь я вспоминал их, перебирая, как справочник.

— Мы можем надеяться, — нашел я подходящую фразу, — что все наладится.

Мария упала головой на подушку. Те тряпки, из которых она была сделана.

— Надежда отнимает слишком много сил, Илья. А мне лень. Мне всегда было лень. Ну хорошо, не всегда. Когда-то давно, когда я была моложе тебя, я пахала. Я работала, я воспитывала детей, тянула мужа и все остальное по списку. В пятьдесят все они меня бросили. Дети разъехались, муж выгнал из квартиры. Я осталась одна. Вот тогда-то мне и стало лень. И единственное существование, которое уживалось с моей ленью, заключалось в том, чтобы стать бомжом. Как видишь, так и случилось.

Потолок, на который она смотрела, не был обит бархатом или атла́сом, но я видел в нем крышку ее будущего гроба. Наверное, сама Мария тоже так считала.

— Еще раз, Илья. Есть ли там, ради чего мне еще сто́ит жить?

Я закусил губу.

— Мы могли бы спасаться вместе.

Мария тихо засмеялась.

— Сынок, — сказала она. — Я тебя скорее в могилу заведу, чем спасу. Уходи-ка ты отсюда. Здесь ни еды не осталось, ничего. Во круге пустошь. Попробуй город. И вот что еще…

Она достала из-под матраса шуршащий пакетик.

— Мои товарищи, хоть и бомжи, тоже люди. Оставили меня с пропитанием. Думали, может, я оклемаюсь, а может, что сами вернуться. Как видишь, ни то ни другое. Теперь мне это все ни к чему. Возьми!

Она протянула пакетик мне.

— Тут вобла. Немного орехов и сушеные яблоки. Не спрашивай откуда. Украли с дач.

Я послушался, но руки мои дрожали. В голове вдруг проступила мысль:

— А может, и мне здесь остаться?

Тихая смерть, спокойный конец. Ни этого ли я искал? Но вместо слов этих я сказал:

— Обещайте, что все же постараетесь… надеяться.

Мария громко усмехнулась.

— Хорошо, — ответила она, в то время как голова ее моталась из стороны в сторону.

Утром я ушел. Небо встретило меня грязной ватой равнодушных облаков, а пейзажи походили на черно-белые снимки. И я снова думал:

— Есть ли там, ради чего еще сто́ит жить?

Один раз я оглянулся. Хотел вернуться, выбрать матрас почище и тоже лечь умирать. Каждый шаг давался с трудом, каждый просился назад. Но все же я шел, и шел вперед.

Ради чего еще сто́ит жить?

Ответ нашел меня сам.

— Помогите!

В лесу, за соснами, кричали дети.

Рассказ пишется в рамках конкурса крипистори про постапок. Пишется на лету и сразу выкладывается, а то я отвлекусь на что-то другое и заброшу этот рассказ. Будет семь (вот это неожиданно!) частей, а я буду рада вашим комментариям.

*«Нити» (англ. Threads) — телевизионный фильм о ядерной войне, который был снят режиссёром Миком Джексоном для телекомпании BBC в 1984 году.