Секрет фокуса
Я узнал его издалека, даже в ноябрьских сумерках. Он бежал крупным аллюром, видимо, как обычно, долго прособиравшись и теперь уже опаздывая. Мы подружились с ним, когда соперничали, и мне пришлось изучить его телодвижения, так что я безошибочно определил: «Это бежит Георгич».
Хотя он годится мне в отцы, надо признать, что большинство партий было за ним. Познакомились мы во дворе своих новостроек за теннисным столом – общее увлечение, ничего личного.
Настольный теннис вызывает у меня особую ностальгию. Дворовый хоккей, футбол, лапта со всякими догонялками – все это было, а вот дворовый пинг-понг пришел только к тринадцати годам, поэтому и чувства к нему особенные.
Рос я около леса, а в лесу был санаторий от сталепрокатного завода. Во дворе санатория главной локацией считался корт для малого тенниса, он был организован гениально и просто: два железных стола, сетчатое ограждение, чтобы шарик не улетал, и кусты, чтобы не мешал ветер.
Освещения только маловато было, иначе всю ночь бы там торчали, но архитектору респект – знал он толк в теннисе и в отдыхе рабочих! Сейчас подобных площадок уже не встретишь.
Вход на территорию санатория был свободным – гуляй не хочу, вот мы и гуляли, и чего только там не вытворяли, а корт этот действовал на всех как сила притяжения – здесь собиралась совершенно разномастная публика. Но правила были для всех одинаковые: хочешь играть – занимай очередь!
Техника и почерк игры были у всех индивидуальными и очень разнообразными. Можно балетом восхищаться, а можно дворовой игрой, главное же – это пластика тела.
На секцию никто не ходил, играли так, по приколу, но рубились эмоционально, с криками, бросанием ракеток, как на Уимблдоне. Хотя нет, был один профи, его звали Наум, он обыгрывал всех любой деревяшкой даже со сломанной ключицей.
Потом я играл в шараге на переменах или прогуливая уроки, затем вот и с Георгичем судьба столкнула. Раньше он тоже играл на своем заводе в любительской лиге, поэтому мы стали равными соперниками. Сейчас он на пенсии и может уделять много времени своему любимому делу.
Я же, чтоб его обыгрывать, пробовал заниматься с тренером в зале, пытался исправить свою дворовую технику, но, видимо, у меня проблема с фокусировкой, и я пока что перешел в баскетбол.
Георгич же выбрал другой путь развития: он не тратился на тренера, а смотрел всякие обучающие ролики и подстраивал под себя эти знания, вот вскоре и дело пошло! А еще он инженер, и, наверное, ему этот опыт пригодился в построении движений своего тела.
Теперь мы с ним редко встречаемся, только как сейчас, случайно, когда он опаздывает на тренировку.
Я ехал на велосипеде и решил догнать его, чтоб просто поприветствовать и немного зарядиться от него позитивом. Он всегда с вдохновенно рассказывает про свои достижения, но не про победы, а про рост технической оснащенности, а мне это очень интересно.
– Привет, Георгич, хороший темп держишь, я тебя еле догнал! – сказал я, поравнявшись.
– О, Паша, здорово! – как всегда с улыбкой ответил он.
На долгую беседу я не рассчитывал, но на вопрос «Как успехи?» Георгич вдруг сбавил ход и стал рассказывать:
«Знаешь, Паша, мне наконец-то удалось раскрепостить кисть, теперь она у меня свободна, и я поймал ту самую резкость, которая позволяет делать эти сокрушительные удары».
Я слушал это, а у самого глаза от удивления округлялись. Надо же так совпасть! Дело в том, что я сейчас «Ловкость и ее развитие» изучаю за авторством Николая Александровича Бернштейна. Книжечка с незатейливым названием, написанная около восьмидесяти лет назад, но я по рекомендации профессора В.В. Петухова начал ее читать. И как раз сегодня про кисть перечитывал: «Кисть обезьяны и кисть человека совершенно одинаковы числом и расположением костей и мускулов, но они совершенно разные по степени свободы»!
Свою теорию о степенях свободы Н.А. Бернштейн хорошо объясняет, но благодаря случайному разговору с Георгичем у меня сложилась своя трактовка этой свободы.
Каждый спортсмен знает, что в любом ударе или броске участвуют почти все части тела, это служит разгоном, можно еще сравнить это со сжатием пружины. Как, например, у фигуристов есть момент прыжка, а есть подход к нему – подготовительные (фоновые) действия.
Разгон этот (фон) энергозатратен и, конечно, важен, но вся его мощь может в итоге рассеяться и не принести ожидаемого результата.
Поэтому в разы важнее фокус, когда вся цепочка движений собирается как бы в линзу, образуя ту самую резкость.
Фокус этот, в отличие от разгона, не требует много энергии, наоборот, это едва уловимое движение.
Обезьяна может превосходить человека по мышечному развитию, и отдельные движения у нее могут быть гораздо резче, чем у него, но она никогда не метнет камень дальше и точнее, чем человек, потому что она не в состоянии уловить то, что почувствовал Георгич, – она не может отличить фон от фокуса.
Когда, например, преподаватель игры на гитаре говорит своему ученику: «Раскрепости кисть!», кисть, наоборот, станет более зажатой. Почему?
Потому что сознание ученика пока еще сосредоточено на фоне: он думает об осанке, о том, куда должен смотреть локоток, как бы не перепутать лады и так далее.
Но вот когда эти фоновые процессы полностью уйдут из сознания, перейдут под контроль условного спинного мозга, то есть станут максимально энергосберегающими, когда ученик перестанет смотреть на лады – вот тогда и кисть освободится от участия в фоновых процессах. Она станет свободной и без всяких подсказок – тогда наконец-то ученик начнет слышать музыку, а не учиться ее играть.
Разговор с Георгичем оказался увлекательным, он даже упустил свою маршрутку и потерял несколько драгоценных минут тренировки. Но практика должна подкрепляться теорией и наоборот, поэтому эта случайная встреча, несомненно, оказалась полезной для нас обоих, дала пищу для дальнейшего роста.
