Пьющие смерть⁠⁠

— Ну, как вам этот? — завистливо просипел Вадик с водительского сиденья.

Макс, сидевший рядом с ним, подался вперёд, вглядываясь дом сквозь грязное лобовое стекло. Мы с Лёхой жались друг к другу на продавленном заднем сиденье, тоже пялясь на особняк сквозь сизую пелену сигаретного дыма.

Двухэтажная громадина стояла на возвышенности, отгородившись от остального мира высоким кирпичным забором, камерами и стеной аккуратных туй. В стылой утренней темноте тусклый свет фонарей выхватывал идеально вылизанный газон. Длинная подъездная дорожка плавно огибала дом, уводя к гаражу.

— То, что надо. Жирно, — оскалился Макс, оглянувшись на меня. Ему было восемнадцать. Весь лоб в гнойных прыщах, над вздернутой губой — редкий ублюдский пушок. Выражение лица — что-то среднее между ухмылкой и брезгливой гримасой шакала.

Я послушно кивнул, не отрывая взгляда от дома. Тут явно живут зажравшиеся буржуи. Наверняка там полно ювелирки. Повсюду висят плазмы, стоят сейфы с баблом.

Глядя в зеркало заднего вида, Вадик поймал мой взгляд. Бледная, сальная кожа, волосы стриженные под машинку. Хотел бы я сказать, что разглядел в его водянисто-голубых глазах чистое зло, но это было бы пиздежом. Никакого зла там не было. Только пустота. Я знал его год и всегда нутром чуял: с ним что-то сильно не так. Но в свои семнадцать лет я думал только о собственных обидах и злости. Весь мир казался мне куском говна, и я ненавидел его каждой клеточкой тела.

Собственно, поэтому мы и держались вместе. Четверо малолетних отбросов с окраины. Вадику девятнадцать — он за старшего. Максу восемнадцать. Нам с Лехой по семнадцать. С Лехой мы вообще дружили с детства, это я притащил в компанию, которую Вадик с какого-то хера окрестил «Пьющими смерть». У Вадика вообще подтекала крыша на почве всякой оккультятины. Он на серьезных щах затирал, что ему триста лет, хвастался, что режет бездомных собак и пьет их кровь. Я думал — просто рисуется. Хочет казаться отмороженным. Звоночки звенели вовсю, но я их в упор не слышал.

Пока не стало слишком поздно.

— Мы… мы реально туда пойдём? — я слышал, как дрогнул голос Лёхи.

Мне стало за него стыдно. Его просто трясло от страха. У меня и у самого желудок скрутило узлом, но я убеждал себя, что это просто адреналин. Только сейчас, годы спустя, гния в одиночной камере, я понимаю: это инстинкт самосохранения орал на меня благим матом. Умолял бежать, тормозить, сдохнуть от холода на трассе — что угодно, лишь бы не заходить в тот дом.

В тачке повисла тяжелая пауза. Все уставились на Лёху. Я сунул ему в руки недопитую бутылку паленой водки.

— Пей. Мы идём.

— Чё, передумал в «Пьющие смерть» вступать? — Вадик повернулся вполоборота, буравя его взглядом.

— Или бабки уже не нужны? — окончательно припечатал его Макс.

Лёха замялся. Потом сделал жадный глоток прямо из горла. Его веснушчатое лицо пошло красными пятнами, рыжеватые волосы прилипли ко лбу.

— Да пошло оно… Погнали!

Вадик довольно оскалился, вырубил свет и пустил машину накатом вверх по дорожке. Макс вырвал у Лехи бутылку, жадно забулькал и протянул Вадику, но тот отмахнулся. Вадик вообще не пил и не торчал — ещё одна странность. Макс сунул водку мне и начал нервно подпрыгивать на сиденье.

— Режь буржуев! Режь их, сука!

— Заткнись, — холодно прервал его Вадик.

Мы заехали за гараж, и тут вокруг нас вспыхнули прожекторы. Меня обдало ледяным потом.

— Сука! — прошипел Лёха. — Спалили! Валим отсюда нахер!

— Это просто датчик движения, дебил, — спокойно ответил Вадик и заглушил мотор.

Гараж закрывал нас от улицы, туи — от соседей. Идеальная слепая зона.

— Двери закрываем тихо. И натяните перчатки.

— А как мы внутрь попадём? — заикался Лёха.

— Это уже моя забота.

Макс натянул на руки строительные перчатки с пупырышками. Я допил остатки водки и бросил бутыль на грязный коврик. В животе разлилось обманчивое тепло. Мы выползли в октябрьскую стынь. Я чувствовал себя как на ладони под этим блядским светом, но ни Вадик, ни Макс даже не щурились. Я сделал вид, что мне тоже плевать, хотя не мог оторвать глаз от черных окон особняка.

Пока мы с Лёхой натягивали перчатки, эти двое ковырялись в багажнике. Когда они повернулись, у Вадика за спиной висел рюкзак, а в руке тускло поблескивал массивный охотничий тесак. Макс сжимал в одной руке монтировку, в другой — туристическое мачете с зазубренным обухом.

Когда мы обсуждали кражу, никто, блядь, не говорил про оружие. Внутри снова всё скрутило. Но я промолчал. Ничего не сказал.

Сбоку от гаража виднелась неприметная дверь. Макс отложил мачете, вклинил фомку в щель и навалился всем весом. Лёха схватил меня за локоть, дыша перегаром:

— Борь, нахрена им ножи? Мы же просто на дело пришли?

— Просто воруем, — мой язык заплетался, голова плыла от паленки. — Но если хозяева проснутся, надо показать им, что мы не шутим.

Я выдал это на автомате. Словами Вадика. Леха испуганно замотал головой:

— Не, чувак. Это пиздец. Тема гнилая, я пас.

— Ну и пиздуй отсюда! — огрызнулся я, тыча пальцем в сторону дороги. — Тебя никто тут не держит. Беги к мамочке. У тебя-то семья нормальная, не то что моя конченая мать или отчим Макса. Вали, раз такой святой.

Я злился. Люди в этом красивом доме казались мне воплощением всего, чего я был лишен. Я хотел испоганить их идеальный мирок, насрать им в душу, заставить бояться. Хотел, чтобы им стало так же паршиво, как мне каждый день.

— До моего дома же пятнадцать километров пешком, — прошептал Лёха. — Борька, погнали в тачку. Подождём там.

Громкий треск дерева прервал нас. Макс перестал строить из себя бесшумного взломщика, хряснул плечом в дверь, и та поддалась. Он подхватил мачете и влетел внутрь. Вадик повернулся к нам, коротко махнул ножом и скользнул следом.

— Делай что хочешь, — бросил я Лёхе и шагнул в темноту.

В доме было тепло. Пахло дорогим паркетом и чистотой. Я прошёл через прихожую на кухню. Справа по коридору промчалась тень Вадика. Сверху уже доносился тяжелый топот Макса. На кой чёрт он поперся на второй этаж? Мы же хотели по-быстрому вынести технику и свалить. В пьяном угаре я даже не понял, что с таким грохотом мы перебудили весь дом.

Я обернулся — Леха всё-таки зашёл следом. Мялся на пороге, как побитый пёс. Я прошёл в холл. Огромная гостиная, плазма на стене — вот она, снимай и бери.

И тут сверху раздался крик.

Тонкий, пронзительный визг маленькой девочки. Этот звук разом выветрил из меня весь хмель. По позвоночнику стегануло льдом. Я попятился назад и врезался в Лёху. Мы застыли у подножия лестницы, глядя наверх.

Снова крик, теперь женский. И другие звуки. Глухие удары. Это были не шаги, не стук мебели. Удары с влажным, чавкающим хрустом. Как будто мясник рубит топором тушу на колоде. Решив, что кто-то набросился на наших, я рванул по ступеням вверх. Но сейчас, вспоминая тот миг, я понимаю: я просто надеялся, что это хозяева бьют Макса.

Лёха побежал за мной. Господи, как же я жалею, что он пошёл следом.

Первое, что я увидел на темной площадке второго этажа — спина Макса. Он тяжело дышал, занося мачете над головой, а потом с силой опускал его вниз. Хрясь. Влажный, мерзкий звук.

Рука сама нащупала выключатель. Вспыхнул свет.

Желудок сжался в крошечный комок, я обхватил себя руками, чтобы не блевануть. На дорогом ковре в одних трусах лежал мужчина. Кровь была везде — на обоях, на полу, на кроссовках Макса, который стоял над ним, широко расставив ноги. Грудь мужика превратилась в кровавое месиво. Он ещё дышал, поднимая изрубленные до костей руки, пытаясь закрыть голову.

Макс снова взмахнул мачете. Два пальца хозяина отлетели в сторону и шлепнулись на пол. Следующий удар пришелся в лоб — лезвие со звоном отскочило от черепа, оставив жуткую зияющую рану. Мужик даже не кричал, только хрипел кровью. Зато из комнаты дальше по коридору доносились рыдания.

Краем глаза я видел побелевшего Лёху, но не мог отвести взгляд от этой бойни. Макс рубил и рубил. По рукам, по лицу, превращая человека в фарш. В воздухе повис густой, тяжелый запах железа вперемешку с вонью выпущенных кишок. Наконец, мужик затих.

— У-у-ух, бля! — выдохнул Макс, утирая пот тыльной стороной руки. — Охуенно.

Он повернулся на звуки плача. Осклабился: — Кто там следующий?

Я пошёл по коридору, будто во сне. Заглянул в детскую справа — пустая кровать, розовое одеяло. Слева комната мальчика. На полу валялась монтировка, которую Макс бросил за ненадобностью.

Я перешагнул через труп и заглянул в хозяйскую спальню.

На огромной кровати, вжавшись в спинку, сидела женщина. Она обхватила руками девочку лет семи, закрывая ей глаза ладонью. Но сама не отрываясь смотрела на Вадика. Тот стоял у стены и держал за волосы пацана лет десяти, приставив к его горлу свой охотничий тесак. Макс стоял рядом, с его мачете на светлый ворс ковра густо капала кровь.

— Одного мне, одну тебе, — хрипло сказал Макс. — Чур, я беру мамашу.

— Рано, — равнодушно отозвался Вадик. — Мелких оставим на потом. Я хочу их кровь.

Его пустые, стеклянные глаза мазнули по мне. — О, Борян. Заходи. А Лёха где? Лёх, давай сюда. Тебе это надо видеть.

Я вошёл. В голове был абсолютная пустота.

Лёха застыл в дверях. За эти пару минут он как будто постарел на двадцать лет. Лицо серое, как пепел, посиневшие губы мелко трясутся.

— Это… это пиздец, — прохрипел он. Потом повернулся к Вадику и Максу и заорал срывающимся голосом: — Вы конченые! Я в этом не участвую! Я не буду!

Он развернулся и бросился прочь. Пробежал метра три, прежде чем Макс рванул за ним.

Я знал, что сейчас будет. Знал абсолютно точно. И не сделал ничего. Я мог подставить Максу подножку, мог броситься на него, повиснуть на руке. Но я просто зажмурился.

Визг Лёхи резанул по ушам. Вся моя показная ненависть к миру в одно мгновение испарилась. Я понял, что вообще не знаю, что такое настоящая злость. Я был просто пустым, никчемным куском говна, трясущимся от ужаса.

Они ввалились обратно в спальню. Лёха кричал, захлебываясь соплями, а Макс пинал его под ребра. Правая кисть Лехи висела на каких-то жилах, из нее хлестала кровь. Он словно баюкал обрубок второй целой рукой, воя от боли. Макс швырнул его на колени и встал сзади, прижав окровавленное мачете к шее моего друга.

Женщина на кровати дернулась, пытаясь то ли броситься на них, то ли закрыть детей.

— Сидеть, сука! — Вадик надавил ножом, и на шее мальчика выступила красная полоска. Пацан заскулил. — Дёрнешься, и я вскрою ему кадык.

Женщина зарыдала, вжимая дочь в грудь: — За что? Зачем вы это делаете?!

Но Вадик уже не смотрел на нее. Он смотрел на меня.

— Ты с нами, Боря? Или с ними?

— Ч-что? — с трудом выдавил я из себя.

— Ты как этот кусок мяса, — он кивнул на Лёху, — или один из нас?

Я посмотрел на болтающуюся кисть друга. На белую кость, торчащую из разорванного мяса.

— Я с вами, — сказал я, каким-то чужим голосом.

— Красава. Тогда добей его.

— Кого?

— Не включай дурака. Лёху. Добей.

Я замотал головой: — Я просто посмотрю.

— Отсюда никто не выйдет чистеньким, — мягко ответил Вадик.

Я замешкался. Лёха смотрел на меня. В его глазах было столько мольбы и боли, что меня чуть не вырвало.

— Я же говорил, что он ссыкло, — сплюнул Макс.

— Нет, — улыбнулся Вадик. — В глубине души он наш. Просто его нужно подтолкнуть. Ну же, Боря. Ты выйдешь отсюда нашим братом, или не выйдешь вообще?

— Я сделаю это, — прошептал я.

— Чего? Громче!

— Я сделаю это! — крикнул я, шагнув к Лёхе. От ужаса его глаза расширились. Я протянул руку. — Дай нож.

— Хера с два я отдам тебе свою игрушку, — заржал Макс. — Сходи за фомкой. В коридоре валяется. А, стоп. Сам принесу. А то сбежишь, как эта сучка.

Макс вышел. Леха захлюпал: — Борь… не надо… ты же не такой…

Вернулся Макс и всучил мне в руку тяжелую, холодную монтировку. Он отступил на шаг, поигрывая мачете на случай, если я выкину какой-нибудь фокус. Но я даже не думал с ними драться. Меня парализовал страх. Я просто хотел жить.

Я перехватил гвоздодер двумя руками, поднял его над головой, как биту. Леха смотрел на меня и плакал. Я не мог. Это же Лёха. Мы же с ним в «Денди» вместе рубились.

— Давай, блядь! — рявкнул Макс.

Я скосил глаза на Вадика. Тот разочарованно цокнул языком:

— Я ошибся. Кончай их обоих, Макс.

Макс шагнул ко мне. И я тут же ударил.

Лёха рефлекторно вскинул здоровую руку, и фомка с хрустом переломала ему предплечье. Я ударил снова, целясь в голову. Железо промяло череп, разорвав кожу на макушке. Я замахнулся и со всей дури впечатал монтировку ему в лицо, забыв, что развернул ее загнутым концом. Раздвоенный клык гвоздодера пробил щеку, выламывая зубы. Лёха завалился на бок. Я ударил ещё раз. Череп хрустнул, как гнилой арбуз. И ещё раз.

Я выпрямился, тяжело задыхаясь. На окровавленном ворсе дергалось тело с проломленной, бесформенной головой.

Я пялился на то, что натворил, и сознание отказывался это принимать. Я не мог убить Лёху. Это какой-то бред. Так не бывает. В комнате стоял только тихий, сдавленный вой женщины.

Жертвы. Они были жертвами.

И это слово вдруг сорвало с меня оцепенение.

Я всю жизнь был жертвой. Меня пиздила пьяная мать. Меня пиздили её постоянно меняющиеся сожители. Меня гнобили в школе. И сейчас меня снова поимели те, кого я считал своими. Заставили сделать то, с чем я теперь не смогу жить. Я ненавидел это чувство. Я думал, что моя злость исчезла, но она никуда не делась. Она скопилась в самом низу живота и теперь ударила в голову чёрным, кипящим напалмом.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛ! — истерично заржал Вадик. — ЧЁРНУЮ ДУШУ Я ЗА ВЕРСТУ ЧУЮ!

Я резко развернулся и пошёл на него.

— Теперь пацан, — прохрипел я.

— Э-э-э, тормози, — Вадик дернул мальчика на себя. — Он мой. Давай лучше…

Он не успел договорить. Я взмахнул монтировкой и всадил её Вадику точно над левым ухом. Он охнул и отлетел в стену. Завизжавший пацан вырвался из его обмякших рук.

Сзади на меня летел Макс. Я крутанулся на пятках, встречая его ударом тяжелого железа прямо в грудину. Раздался треск ломающихся ребер, Макс споткнулся о тело Лёхи и рухнул на спину.

Монтировка выскользнула из вспотевших рук. Не раздумывая, я прыгнул на Макса сверху. В тот же момент он выбросил мачете вверх… и лезвие вошло мне прямо в живот. Я сам насадился на него всем своим весом.

Боли поначалу не было вообще. Её подавил адреналин и чёрная ярость. Не обращая внимания на торчащий из меня кусок стали, я потянулся к лицу Макса. Большими пальцами нащупал глаза и вдавил со всей дури.

Макс истошно заорал, разжал пальцы на рукояти мачете и вцепился мне в запястья. Но было поздно. Один его глаз с мерзким влажным чавканьем выскользнул из орбиты, повис на глазном нерве и лопнул прямо в моей ладони. Второй я просто вмял глубоко в череп, превратив в кровавую слизь.

Сзади раздался визг. Я резко обернулся. Очухавшийся Вадик сцепился на полу с хозяйкой дома.

Оставив ослепшего Макса верещать и извиваться на ковре, я поднялся. При этом мачете дернулось в ране, выскользнуло из моих кишок и со звоном упало на пол. И вот тут меня накрыло. Я чуть не задохнулся от острой, парализующей боли.

Сквозь кровавую пелену перед глазами я видел, что Вадик подмял женщину под себя и навалился на неё всем весом, пытаясь вогнать свой охотничий тесак ей в грудь. Её руки ходили ходуном, из последних сил удерживая лезвие у самого сердца.

Скрипя зубами и зажимая рану на животе рукой, я согнулся и подобрал мачете. Сделал тяжелый шаг к ним. И с оттягом рубанул Вадика по шее сзади.

Сталь легко прошила кожу с мясом, но с глухим стуком отскочила от позвонка. Вадик вскрикнул и выпрямился. Он посмотрел на меня снизу вверх. В его бледных глазах не было ничего, кроме ненависти. И тогда я с размаху всадил мачете ему прямо в лицо.

Он рухнул как подкошенный. Лезвие так и осталось торчать по диагонали, разрубив ему переносицу и щёку.

Макс больше не орал. Он издавал какой-то тонкий скулеж, пытаясь вслепую, на четвереньках уползти из спальни в темный коридор. Я молча подобрал с пола гвоздодер. Подошёл к нему и проломил ему череп. Он обмяк и наконец-то затих.

Бросив фомку, я попятился, врезался спиной в стену и медленно сполз на пол, обеими руками зажимая дыру в животе.

Теперь боль пришла по-настоящему. Она рвала внутренности на части.

Пока женщина, захлебываясь в истерике, кричала в трубку диспетчеру скорой, я неотрывно смотрел на труп Лёхи. Впервые за всё это время я ощутил чувство вины. Такой, что стало нечем дышать. У меня же была гребаная монтировка. Почему я не раскроил черепа Вадику и Максу до того, как убил своего лучшего друга? Почему я начал отбиваться только после того, как превратил Лёху в кусок мертвой плоти?

Я задавал себе эти вопросы, но ответы на них уже были. Я гнал от себя правду, но она стояла прямо перед глазами, измазанная в крови.

Вадик был прав. Я был точно таким же, как он.

***

«...Поэтому, когда вы рассматриваете мое прошение об УДО спустя двадцать пять лет моего заключения, я сам себя спрашиваю: готов ли я вернуться в общество? И знаете, я так не думаю. Я считаю себя злым человеком. И только сейчас, спустя столько времени, я наконец-то могу честно признаться самому себе. В ту ночь в чужом доме мной двигал не только страх за свою шкуру.

Я хотел узнать, каково это — отнять чужую жизнь. Своими руками. А теперь, когда я это знаю, пути назад больше нет».

Из письма Бориса Гринфельда комиссии по условно-досрочному освобождению, 17 октября 2017 года.

Комиссия отклонила прошение об досрочном освобождении.

P.S В декабре 2022 года Гринфельд заточкой убил своего сокамерника, осужденного за педофилию. Он продолжает отбывать свой пожизненный срок в колонии особого режима. Без права на помилование.