Пьяная Оргия на Качелях
Луна, огромная и чуть рыхлая, как недопеченный бисквит, висела над старым парком. Воздух был теплым, сладким от запаха цветущих лип и... чего-то еще. Чего-то резкого, шипучего и определенно запретного.
На поляне, где обычно тихо скрипели лишь пара старых качелей, творилось нечто невообразимое. Качели – эти скромные железные рамы с деревянными сиденьями – были центром буйства. Но буйства не телесного, а чисто эмоционального, галдящего, оглушительного.
Оргия была в самом разгаре. Оргия смеха, криков и абсолютной, беспричинной радости.
На одном сиденье, отчаянно раскачиваясь и чуть не слетая на каждом взмахе, восседал Валера. Его рубашка была расстегнута до пупа, галстук болтался где-то на ухе, а лицо пылало румянцем восторга. Он орал старую пионерскую песню, спотыкаясь на каждом слове, и махал бутылкой, из которой выплескивалось нечто ярко-зеленое и искрящееся.
– Па-а-а-а-аруса! Бе-е-е-лый парус! – выкрикивал он, и его ноги бешено дрыгали в воздухе. – Мо-о-о-о-ре синеееее! Тра-та-та!
Рядом с ним, на втором сиденье, визжала от восторга Ирина. Она пыталась подпевать Валере, но вместо слов у нее вылетали лишь оглушительные трели и хохот. Ее каблуки зацепились за перекладину, волосы разлетелись в стороны, а в руке она сжимала не менее подозрительный стакан с розовой пеной, которая пузырилась и шипела, как живая. Она раскачивалась в такт Валеркиным воплям, закинув голову и смеясь так, что слезы ручьями текли по щекам.
Под качелями, на траве, лежал, раскинув руки, Степан. Он не пытался встать. Он просто лежал и хохотал, глядя на звезды, которые, по его уверениям, плясали мазурку. Рядом с ним валялась опрокинутая корзинка, из которой торчали пустые бутылки странной формы и обертки от чего-то липкого.
– Ка-а-ачели! – бубнил Степан, тыча пальцем в небо. – Ка-а-ачели небесные! Ви-идите? Все качааааются! И мы... мы с ними! Ор-р-ргия качааания!
Его философские изыскания прервал Сергей, который, вместо того чтобы качаться, кружился вокруг столбов качелей, как огромный, неуклюжий мотылек. Он пытался поймать светлячка (которого, скорее всего, не было), спотыкался о корни, падал, вставал и снова кружил, напевая бессвязную мелодию и время от времени прикладываясь к какой-то плоской фляжке.
– Вальс! – объявлял Сергей, спотыкаясь о ногу Степана. – Это вальс! Все вальсируют! Луна, звезды... Валера! Иришка! Качайтесь в ритме вальса! Раз-два-три! Раз-два-три! Ой!
Он снова грохнулся на траву рядом со Степаном, и они захохотали в унисон.
Над этой сценой безумия витал запах не столько алкоголя, сколько чего-то другого. Чего-то волшебного и неправильного, что они нашли в забытом ларьке на краю парка. Напиток назывался "Лимонный Гром" или "Искрящийся Восторг" – этикетка отклеилась. Но эффект был налицо: обычные качели превратились в центр вселенной, тихий парк – в бушующий карнавал, а четверо приятелей – в одержимых духом безудержного, глупого, детского веселья.
Ирина, раскачиваясь все выше, вдруг закричала:
– Лета-а-а-аю! Валера, я лечу! Держи меня!
Валера, прервав песню на полуслове, попытался схватить ее за руку, но вместо этого чуть не слетел сам. Они оба завизжали, смех их слился в один оглушительный гул. Качели скрипели протестующе, но выдерживали эту "оргию" раскачивания и визга.
Вдруг из кустов вышла... корова. Местная буренка, привлеченная шумом. Она остановилась, пожевала жвачку и уставилась большими, влажными глазами на происходящее.
– Му-у-у! – мычала корова, словно вопрошая.
Сергей, лежа на спине, торжественно поднял руку:
– Товарищ Корова! Присоединяйтесь к оргии! Всеобщее веселье! Качаться! Петь! Мычать в такт!
Корова фыркнула и не спеша удалилась, оставив компанию валяться в их пьяном от "Лимонного Грома" восторге.
Постепенно буйство стало стихать. Качели раскачивались все медленнее. Валера и Ирина, обессилев от смеха и качания, просто сидели, обнявшись, на одном сиденье, тихо похихикивая. Сергей и Степан лежали на спине, глядя на пляшущие звезды, и тихо напевали что-то невнятное.
"Пьяная оргия на качелях" подходила к концу. Оргия не страсти, а чистого, абсурдного, оглушительного счастья, вызванного шипучей жидкостью из забытой бутылки и старой, скрипучей детской забавой. Они были мокрые от пролитых напитков, в траве, с головокружительной легкостью во всем теле и абсолютной пустотой в мыслях. Но на их лицах застыли блаженные улыбки, влажные от смеха или ночной росы – уже не разобрать.
Луна, все так же похожая на недопеченный бисквит, тихо плыла над парком, отливая их мир серебром. Она виде́ла, как пустые бутылки "Лимонного Грома", валявшиеся в траве, ловили ее свет и превращались в призрачные фонарики. Виде́ла, как ветер подхватил обрывок Валеркиной песни и понес его через спящие деревья, как мыльный пузырь. Сами качели, слегка покачиваясь на внезапном порыве ветра, словно вздохнули – глубоко и устало. Они были центром вселенной, которая теперь тихо сворачивала свои пестрые, шумные шатры. Скрип их цепей был последним аккордом безумной симфонии. А под ними, в сладком забытьи, четверо друзей уже плыли по течению угасающего восторга, унося с собой в сны эхо визга, вкус шипучки и ощущение полета на старых, верных железных крыльях.