Происхождение семьи⁠⁠

Фридрих Энгельс написал «Происхождение семьи, частной собственности и государства» в 1884 году, опираясь на труды американского антрополога Льюиса Моргана. Морган изучал ирокезов и на этой основе выстроил универсальную лестницу человеческого развития, где за дикостью следует варварство, а за ним - цивилизация, с соответствующими формами семьи на каждой ступени. Прошло 140 лет. Антропология за это время объездила весь мир, описала сотни обществ и вынесла вердикт: конкретная эмпирика Энгельса и Моргана устарела почти полностью.

Начнём с самого одиозного тезиса. Энгельс предполагал, что человечество начинало с полной сексуальной неупорядоченности, так называемого первобытного промискуитета. Из этой неупорядоченности постепенно «кристаллизовалась» семья. Исследования охотников-собирателей показывают другое: парная связь универсальна для всех известных человеческих обществ.

Дальше - матриархат. Энгельс вслед за Морганом считал, что все народы прошли через эпоху господства женщин. Ни одного достоверного политического матриархата, где женщины доминируют так же, как мужчины в патриархате, обнаружено не было. Матрилинейность (счёт родства по матери) есть, и она довольно распространена. Но это не одно и то же, что и власть женщин: например, минангкабау в Индонезии — крупнейшее матрилинейное общество на планете, но политические решения там принимают мужчины.

Наконец, сама эволюционная лестница. Схема «все народы идут одним путём» - это классический эволюционизм XIX века, от которого антропология отказалась ещё при жизни людей, заставших Первую мировую. Реальное разнообразие форм семьи несводимо ни к какой единой последовательности. Тибетская полиандрия (одна жена, несколько мужей-братьев) - не «пережиток архаики», а устойчивая адаптация к дефициту земли в горных условиях. «Навещающий брак» у китайского народа мосуо, где мужчина и женщина живут в домах своих родственников и лишь навещают друг друга по ночам, а отцовство социально не фиксируется, - не дикость, а работающая система, существующая тысячелетиями.

Да, похоже, Энгельс был неправ в деталях. Но что именно он утверждал в главном? Его центральный тезис формулируется так: форма семьи определяется экономическими отношениями данного общества. Семья - не природная данность, не богом установленный порядок, а исторически изменчивый институт, который меняется вместе со способом производства и системой собственности. И вот этот тезис современная антропология подтверждает с такой убедительностью, какой сам Энгельс не мог и ожидать.

Оказалось, что разнообразие форм семьи ещё богаче, чем он думал - и всё это разнообразие прекрасно объясняется материальными условиями. Тибетская полиандрия? Земля не делится между братьями, чтобы не дробить хозяйство - отсюда одна жена на братьев как экономическое решение. Матрилинейные общества концентрируются в зонах подсечно-огневого земледелия, где женский труд в огороде первичен. Переход к плужному земледелию, мужскому по физическим требованиям, коррелирует с переходом к патрилинейности в самых разных частях света независимо друг от друга. Это показал историк Джек Гуди в масштабных сравнительных исследованиях, объехав чуть ли не весь мир.

Антрополог Эммануэль Тодд пошёл ещё дальше и показал, что структура семьи предсказывает политические предпочтения народов: «реальный социализм» укоренялся там, где исторически была авторитарная расширенная семья с общим хозяйством, либерализм - там, где была нуклеарная семья с ранним отделением детей. Это структура привычных отношений собственности и власти, воспроизводящаяся в политике. Энгельс ошибся в конкретной истории, но его метод, заключающийся в поиске материальных оснований там, где принято видеть вечные природные установления, работает лучше любой альтернативы.

Пройдём по этой логике от древности до сегодняшнего дня.

У охотников-собирателей ресурс не накапливается, имущество почти отсутствует, передавать особо нечего. Семейные структуры гибкие, развод прост, женщины относительно автономны, потому что их труд, собирательство, обеспечивает 60–80% калорий группы. С появлением скотоводства и плужного земледелия появляется накапливаемое богатство: стада, зерновые запасы, земля. Возникает вопрос наследования - и немедленно возникает вопрос об отцовстве. Женщина запирается в доме, вводится жёсткий контроль её сексуальности, фиксируется патрилинейное родство. Это происходит в Месопотамии, в Китае, в Индии, в Европе - независимо и примерно в одну эпоху, потому что материальные условия одни и те же.

При феодализме земля - это главный ресурс, и она передаётся строго по мужской линии в дворянских семьях. Крестьянская семья - производственная единица, где все работают, включая детей. Брак - это прежде всего союз хозяйств, а не людей. Церковь освящает эту систему, но создаёт её не она. Потом производство уходит на капиталистическую фабрику и буржуазная семья образца «мужчина кормит, женщина хранит очаг» возникает как конкретная историческая конструкция примерно в 1820–1850-х годах. До промышленной революции крестьянские и ремесленные женщины работали наравне с мужчинами. «Домохозяйка» - не вечный женский архетип, а продукт определённого этапа, когда было выгодно загнать женщину домой и получить бесплатный воспроизводственный труд.

Дальше - две мировые войны, нехватка рабочей силы, потом технологизация производства, которая обесценила мужскую физическую силу как конкурентное преимущество. Женщины массово входят в рынок труда. Что в это время происходит с семьёй? Рост разводов, падение рождаемости, откладывание брака - потому что экономическая основа прежней формы семьи исчезла. Сегодня дорогое жильё в мегаполисах удерживает молодёжь от создания семей, прекаризация труда делает долгосрочные обязательства рискованными, а скандинавские страны, обобществившие труд заботы через государство, получили наибольшее гендерное равенство и наибольшее благополучие детей. Связь прямая, механизм ясный. Ни в одном из этих переходов «ценности» не были первичны. Ценности менялись вслед за условиями - с некоторым лагом и со скрипом.

Теперь о том, что происходит прямо сейчас в российской государственной риторике.

С начала 2020-х годов «укрепление института семьи» стало одним из центральных элементов официального дискурса. Конституция дополнена определением брака как союза мужчины и женщины, многодетность активно стимулируется материнским капиталом, звание «Мать-героиня» даётся за десять детей, чиновники соревнуются в высказываниях о том, что место женщины в семье, разводы обсуждаются как угроза национальной безопасности. Слово «традиционный» применительно к семье звучит как мантра.

Что за этим стоит? Во-первых, демографический кризис. Рождаемость в России устойчиво ниже уровня воспроизводства населения и уже довольно давно. Это реальная проблема для государства, которое мыслит категориями военной и экономической мощи, завязанной на численность. «Укрепление семьи» - это прежде всего попытка решить демографическую задачу идеологическими методами, но проблема в том, что это не работает. Ни одна страна мира не смогла устойчиво переломить падение рождаемости через пропаганду семейных ценностей. Франция и Скандинавия удерживают относительно высокую рождаемость через другое: доступные детсады, длинные отпуска по уходу для обоих родителей, доступное жильё, высокое доверие к государственным институтам. То есть через изменение материальных условий, а не через риторику.

Во-вторых, это политический инструмент. «Традиционная семья» в государственном дискурсе - это не описание реальности, а маркер лояльности. Противопоставление «наших ценностей» западному «разврату» работает как мобилизационная риторика, создающая образ врага и линию фронта в культурной войне. Семья здесь - не цель, а средство.

В-третьих, и это самое интересное с точки зрения Энгельса: что именно «укрепляется»? Россия - один из мировых лидеров по количеству разводов: порядка 60–70 разводов на 100 браков в отдельные годы. Доля неполных семей высока. Уровень домашнего насилия, по данным социологов, один из самых высоких в Европе, а закон о декриминализации побоев в семье был принят именно в тот период, когда риторика о семейных ценностях усилилась. Двойная нагрузка на женщину - работа плюс весь домашний труд - норма. То есть «укрепляется» не реальная семья с реальными людьми внутри. «Укрепляется» риторический образ семьи как иерархической структуры с чёткими ролями - прежде всего потому, что такая структура удобна как модель для трансляции других иерархий: государство - отец, граждане - дети, послушание - добродетель.

Энгельс в 1884 году написал, что господствующая форма семьи всегда отражает господствующие производственные отношения. Можно добавить: и господствующие политические отношения тоже. Авторитарное государство воспроизводит авторитарную семью как свою клеточку — и заинтересовано в её сохранении не из заботы о людях, а из структурной логики собственного устройства.

Энгельс жил в XIX веке, читал не самые точные источники и выстраивал слишком прямолинейные схемы. Современная антропология это всё скорректировала. Но его ключевая идея - что семья есть исторически обусловленный институт, форма которого определяется материальными условиями, а не вечными ценностями или природой человека - оказалась одной из самых продуктивных в социальной науке.