Призраки. Небесные киты. Закаты⁠⁠

Призраки

Раздвинув занавеску спальни поутру, Егорыч застыл с каменным лицом.

– Началось, – пробурчал он в густые усы, не сводя злого взгляда с причудливо одетого «дымчатого» мужчины, читавшего газету за его кухонным столом. – Расселся, хлыщ, как у себя дома.

Старик прошлепал босыми ногами к умывальнику, ополоснул лицо, и искоса глянул на гостя, окутанного призрачной дымкой.

– Эй, уважаемый, – позвал он недобрым голосом, – убирался бы ты отсюда!

Мужчина проигнорировал его хриплый окрик.

– Проклятая нечисть, – Егорыч натянул трико, заправил в него растянутую майку и вышел во двор по нужде.

Двор весь был залит водой. Она плескалась всюду, куда бы старик ни посмотрел. Она была такой же ненастоящей, что и мужчина за кухонным столом, но холодила и щекотала ноги, пока Егорыч плёлся к сортиру.

Дверь он открыл с трудом – мешали накатывающие волны. Из аккуратно вырезанной дыры в дощатом полу то и дело выскакивали диковинные рыбы.

– Да чтоб вас!

Хотя, Егорычу грех было жаловаться. В прошлый раз его и вовсе смыло штормом. Когда Сопряжение закончилось, его, и еще нескольких пенсионеров и одну корову, неделю искали по всему лесу.

Егорыч жил на отшибе уже лет тридцать. Его дом стоял посреди широкого поля, сползающего с небольшого холма сразу за озером. Он поселился здесь после смерти жены. В селе его уважительно величали Александром Егоровичем, памятуя многолетнюю работу в лесничестве. Сын давно уехал, дочка тоже не показывалась. Митька сначала устроился физруком в районном детдоме, потом перевелся в областной центр, в школу олимпийского резерва. Аннушка стала поварихой в администрации района.

Егорыч любил жить один. На праздники он получал открытки от детей. Иногда они его навещали. Пенсия у него была мизерная, поэтому приходилось сдавать поле частникам под посадку пшеницы или подсолнухов. От его старого, но еще добротного бревенчатого дома в село вонзалась прямая, как характер Егорыча, дорога. После дождя ее так развозило, что невозможно было пройти даже в сапогах – грязь налипала комьями.

Правда, дождя давно не было. Стоял август, и природа затаилась в ожидании Сопряжения.

Егорыч ненавидел этот день. В этот день он переставал быть один. Призрачные люди наводняли его дом, брали его вещи, пытались заговорить с ним на неизвестных языках, но он не мог расслышать ни слова. Во дворе шумели катера, гремела музыка. Издали доносились то звуки бомбежки, то крики победы.

Сегодня было тихо. Только вода шумела и билась мелкими волнами об окна его дома.

Когда Егорыч вошел, отряхивая треники от дымчатой влаги, мужчина за столом отложил газету и с любопытством смотрел через дверной проем в зал. Там слышались радостные женские голоса.

– Это еще что…

Старик насупил брови, вытянул шею, как индюк, и пошел разбираться, кто там роется в его серванте. Увидев, он обомлел.

– Саша, – первой обернулась женщина. В ее глазах стояли слезы. Румяное лицо чуть мерцало, как и всё остальное, пришедшее из другого мира, но Александр Егорович узнал бы его из миллиона лиц. Женщина протянула к нему руки, будто хотела обнять, но старик отшатнулся.

– Пап, это мы, – Аннушка, ухоженная, худенькая, как в пятнадцать лет, счастливая и хорошо одетая Аннушка стояла по левую руку матери и тоже улыбалась. – Папа…

Это «Папа…» – словно обжигающе яркий луч прожектора – ударило по Егорычу так внезапно, что он чуть не грохнулся на пол там, где стоял. Это «Папа…» он в последний раз слышал, когда Аннушке было года три, и она тянула к нему свои ручки, когда он возвращался с работы.

– Не уходи, Саша, постой!

Егорыч развернулся, и быстрым шагом кинулся в спальню. В сундуке, который достался ему вместе с Ириной от ее прабабки, лежали старые брюки, выглаженная рубашка и пиджак. Вытащив их, старик кое-как натянул поверх майки и трико, наскоро пригладил волосы и усы, и обернулся. У него тряслись руки. Лицо побелело так, будто он и сам стал призраком, пришельцем из другого мира…

Из того, где Аннушка не растолстела к тридцати, не сделала два аборта и не заслужила славу гулящей девки. Где Митьке не поломали психику в армии, где он стал знаменитым футболистом, как хотел в детстве, где он женился и завел кучу ребятишек и привозил их по праздникам в гости.

– Ты как тут? – Митя заглянул в спальню. – Не пугайся, пап, мы тебя искали.

– Искали? – старик превратился в ошалелое эхо.

– Да, так долго…

– Дай на тебя посмотреть, – вмешалась Ирина, войдя в комнату. – Красавец!

– Ты все-таки купил этот дом? – появилась Аннушка. – А у нас так и не решился…

– У нас?

– Аня, – одернула дочку Ирина. – Давай не сейчас.

– Может, чаю? – Егорыч расплылся в улыбке.

У него стучало в голове и пульсировало в висках. Мысли испарились, и единственное, что он сумел придумать – это чай. Зимой, когда дети еще не ходили в школу, они садились вместе за стол и пили чай с лимоном и молоком, закусывая хрусткими сушками. Аннушка макала их в кружку, ждала, когда размокнут, и с аппетитом уплетала. Это воспоминание грело Егорыча и много лет спустя. Оно стало сокровищем, единственным, что он готов был унести с собой в могилу, чтобы и на том свете вспоминать такие дни.

Они уселись за стол, выгнав оттуда мужчину с газетой. Егорыч разлил по кружкам чай и стал прихлебывать. Ирина с детьми просто сидели и смотрели на него так, будто не могли налюбоваться. Потом пошли разговоры, воспоминания, которые почти полностью совпадали, рассказы о том, как они живут теперь. Ирина то и дело поглядывала на часы, а Егорыч старался не замечать этого. Он знал, почему она следит за временем. Сопряжение скоро закончится.

– Вы еще вернетесь? – с мольбой в голосе проговорил старик, когда Ирина, Митя и Аннушка начали таять.

Аннушка как-то странно посмотрела на отца.

– Мы скучаем, пап, – она прикрыла рот рукой, чтобы не расплакаться.

– Мы все это время искали тебя, – добавил Митя нетвердым голосом.

– Я рада, что тебе здесь хорошо, – ласково произнесла Ирина. – Теперь я спокойна.

Ее слова еще какое-то время висели в ставшем теплым, обволакивающим воздухе, а Егорыч старался не шевелиться, чтобы не спугнуть видение.

За окном сгущались сумерки. Сопряжение давно ушло. В селе началось гуляние по этому поводу. А старик все сидел и смотрел туда, где жило его счастье.

Когда вдалеке громыхнул салют, озарив черное небо разноцветными искрами, он рухнул на стол на свои руки, сжал кулаки и горько зарыдал.

Небесные киты

Август выдался сухим и безветренным. Северное небо заволокли ленивые, серые, точно пена на лужах, облака. Пашка и Костик сидели на крыше сарая и жевали соломинки, откусывая и выплевывая сухие, колкие стебельки. Вдалеке зеленела тайга. Время замерло, превратилось в тягучий кисель.

– Смотри-смотри, – оживился Пашка, тыкая пальцем в небо и толкая друга локтем.
– Начинается!
– Что-то новенькое...

Облака заискрились бирюзой, вспучились, взволновались. Показалось брюхо кита, затем его гигантская пасть, хвост, толкающий невидимую воду с такой силой, что, казалось, образовавшаяся волна сметет весь поселок. За предводителем стаи появились киты поменьше. Словно в замедленной съемке они пересекали небосвод, отражаясь в изумленных немигающих глазах мальчишек. На их лица падали тени с поверхности океана, между ними проскальзывали диковинные разноцветные рыбы: одни маленькие и юркие, другие будто шагали на трех длинных и тонких ногах, крепящихся к плавникам, третьи сбивались в косяки, и невозможно было различить, где начинается одна, и заканчивается вторая. Над тайгой поднимались огромные, колышущиеся водоросли. Древний океан Западной Сибири оживал вновь, возвращая себе занятые людьми территории.

Киты затянули свои тоскливые песни. Они звучали протяжно, проникали в такие глубины души, о которых мальчишки еще не могли знать. По щекам их текли слезы, а губы растянулись в блаженных улыбках.

А киты все пели, точно знали, что их слышат и понимают, что их голоса отражаются от юных сердец и возвращаются к ним благодарностью. Киты приветствовали этот северный край, готовящийся погрузиться в долгий зимний сон. Они воспевали его красоту и безбрежность. Они дарили свои знания и любовь ко всему живому.

Преодолев бесконечно долгий путь от горизонта к горизонту, киты пропели прощальный аккорд и растворились в вечности.

Костик и Пашка сидели на крыше сарая до темноты, пока мама Костика не позвала его ужинать. Опомнившись, они побросали соломинки и кинулись вниз. Завтра будет новый день и все это покажется сном. Но они никогда не забудут эту протяжную и невеселую песнь.

Закаты

Офис был просторным и светлым, со столами и ноутбуками на них, с перегородками между столами и яркими геометрическими узорами на стенах. У окна, занимавшего половину стены, имелась так называемая «Зеленая Зона» или «Уголок Отдыха» с кофемашиной, сиропами и пончиками, с холодильником и умиротворяющими звуками природы.

И был во всем этом некий перекос, от которого зудело в мозгу. По крайней мере, у Алексея. Ему недавно исполнилось тридцать, а он уже стал начальником отдела и получил отдельный стеклянный кабинет. Сидел там, как рыба в аквариуме. Для него весь этот «живой уголок» был все равно, что копировальная машина со сканером в уютном деревенском доме. Ничего, по его мнению, не должно отвлекать от работы. Сотрудники отдела не должны видеть, как коллеги в случайный момент времени встают и наливают себе кофе, берут пончик и «чилят», поглядывая в это дурацкое панорамное окно.

Правда, мнение Алексея никто не спрашивал. Пока его отдел выполнял показатели, его вообще старались не беспокоить. Как говорится, не чини, пока работает. А Алексей настроил все так, чтобы механизм не давал осечек. Даже по праздникам. Даже во время эпидемии гриппа. Даже… во время Сопряжения.

В этот день молодые, полные энтузиазма айтишники задерживались допоздна и становились рассеянными, а расход воды в кулере повышался, как и количество выпитых чашек кофе. Его дорогие сердцу «винтики» тянулись к окну, выглядывали на улицу, всматривались в горизонт с самого утра. И что бы ни делал Алексей, изменить этого он не мог, как не способен был остановить и само Сопряжение.

Из года в год оно возникало внезапно, незаметно, будто всегда было рядом и только сейчас решило выйти из тени. Иные реальности проходили друг через друга, создавая невероятные образы – всегда разные и неизменно врезающиеся в память. Хотя, так было не везде.

– Маша, Антон, – Алексей выбрался из своего аквариума, чтобы в очередной раз обозначить присутствие и мотивировать ребят работать, мобилизовать ресурсы, – по Зипперу все готово? Нам сдавать его завтра.

– Запустил проверку, Алексей Евгенич, – отрапортовал высокий и черноволосый Антон, быстро обернувшись, чтобы оценить решимость босса заставить всех трудиться.

– У меня все готово, – Маша не отрывалась от окна.

– Идите к нам, Алексей Евгенич, – позвала Алёна, – красиво-то как, вы только посмотрите!

– Не могу, – машинально ответил Алексей, а сам уже сделал шаг ей навстречу, – надо еще отчеты проверить.

Он шагнул еще, но тут Алёна отвернулась, и он остановился.

Когда Алексей уже хотел развернуться и уйти в аквариум, тихо заговорил Антон.

– Я тут собирал материалы для нашего Зиппера, – он ткнул большим пальцем через плечо, на экран своего ноутбука, где красовался логотип заказчика, – и нашел одну статейку интересную. Если вкратце, то был такой древний писатель, который в буквальном смысле чувствовал слова. Для него это были не просто буквы или то, что они обозначают, а запахи, вкусы, образы, короче, вы поняли. Так вот, если читать его тексты в оригинале, можно ощутить всё, о чем он пишет, вплоть до обстановки в его комнате, запаха чернил и всё такое. Можно даже познать некие истины, прозреть духовно. Кто-то называл это путешествиями во времени или переходом в другие миры.

– Так не бывает, – скептически скривилась Алёна, не отрываясь от того, что творилось за окном.

– Не в этом суть, – заговорил после паузы увлеченный зрелищем Антон. – В общем, тексты эти, если их перевести на другой язык или попытаться перепечатать, теряли свою магию, становились просто текстами – плоскими, скучными и неинтересными.

– Прямо как Сашка пишет, – ехидно вставил Игорь из ядовито-желтого кресла-мешка, потягивая чай с ромашкой.

– Козлина, – Саша ткнула его локтем из глубины соседнего мешка.

Антон их не слушал, он продолжил, будто его не прерывали:

– Оригинальные записи давно уже истлели и сохранились только свидетельства людей, которые их читали. К чему я это. Вот если когда-нибудь Сопряжение внезапно исчезнет, так же, как и появилось в девяносто пятом, и я попытаюсь описать его своим детям или внукам, получится то же самое, что с текстами того старика. Это надо видеть. Каждую секунду этого чуда надо прочувствовать, будто завтра жизнь оборвется.

Алексей и сам не заметил, как встал за плечом Антона и впился глазами в невероятный закат. Вдалеке, за широким, разделенным полосой зелени проспектом, раскинулась река, а за ней – поля и далекий лес. Солнце – их яркое, пышущее жаром солнце – опускалось за горизонт медленно, лениво, почти незаметно, окружая себя сгущающимися красками. Но помимо него с неба ежеминутно рушились в воду десятки других солнц, из других реальностей, где время течет иначе. Их призраки падали в реку, шипели и бурлили, а потом неторопливо затухали. Одно за другим светящиеся желтым шары становились расплывчатыми видениями.

Глаза Алексея заблестели, стали похожи на стекляшки. Он несколько раз моргнул, чтобы скрыть слезы, отвернулся и хотел уйти к себе, но не смог.

Сопряжение миров было с ним всегда, сколько он себя помнил. Сначала оно вызывало восторг, заставляло захлебываться от нахлынувших эмоций. Затем превратилось в обычный праздник, отмечаемый по всей Земле с размахом – второй Новый год или День города. А потом сделалось рутиной, как и все остальное.

Все, что могло, Сопряжение дало ему в детстве. Теперь оно обернулось красочной мистерией, призрачным шоу, устраиваемым вселенной по одной ей ведомой причине. Никакой практической пользы оно не несло, не давало знаний, не открывало истин. Все истины, что ты мог познать при виде Сопряжения, ты познавал, пока был молод и неопытен. А сейчас… сейчас…

Даже в этом городе, где Сопряжение вытворяло немыслимые чудеса, которые еще ни разу не повторились, Алексей ощущал его иллюзорность. Просто яркий свет, случайно упавший на густой туман. Он лишь мешал работать, отвлекал от главного, нарушал слаженный ритм выстроенного им механизма. И от этого, а может, от осознания того, что ничего более значимого у него не осталось, Алексею каждый раз становилось нестерпимо грустно.

Он застыл посреди современного, просторного офиса, глядя, как колышутся тени его команды на светло-сером ковровом покрытии. Они двигались, что-то говорили ему, указывали путь, но он не мог разобраться в этом причудливом языке танца.

Наконец, их настоящее солнце опустилось в бездну, блеснув на прощание багряным лучом, оставив после себя алые волны облаков. Тени стали менее четкими, а затем и вовсе слились. Глухие шаги удалялись, пустые кружки звякали о столешницу в «Зеленой Зоне», ноутбуки замолкали.

Очнувшись, Алексей понял, что сидит за столом и тупо пялится в потухший экран. Антон, Маша, Алёна и остальные разошлись по домам. Его стройный, согласованный механизм, его дорогие винтики уже превратились в друзей, жен, мужей, дочерей и сыновей, они стали людьми, несущими в себе чудо Сопряжения, передать красоту и уникальность которого казалось неосуществимо.