Приказ №731⁠⁠

Глеб Ежов, бывший участковый, а ныне - сторож на заброшенной рыббазе под Находкой, бухал. Стабильно, методично, как гербарий заливает формалином. Владивостосккий «рай» оказался вонючим общежитием, работой «на птичьих правах» и постоянным синим отсветом в окне, который не тушил даже самый мощный первач. Вой? Он заглушал его радио, грохотом волн и криками чаек. Сработало. Почти.
Однажды к нему приперся почтальон - не местный, а какой-то стертый, серый, будто вылезший из старого фото. Сунул Ежу картонную коробку, пахнущую сыростью и... горькой полынью. Без обратки.
Внутри: Старый советский погон (советский, как у Петровича). Одна звезда была пробита пулей - его пулей. Колчек карты Заозёрска и окрестностей. На «Чёртовом болоте» - кроваво-красная печать «ОБЪЕКТ 731. РЕАКТИВИРОВАН» и флешка. На ней - одно видео.

Еж вставил флешку в ноутбук. Кадры трясется, снято на мобилу сквозь заросли рогоза:
Туман Густой, как молоко. Синяя точка Не просто точка - теперь это столб, бьющий в небо из центра болота. В его мерцании угадываются очертания - то ли огромного спящего зверя, то ли искаженного человеческого тела. Фигура у кромки воды, высокая, сгорбленная. На ней - рваный милицейский китель (советский!). Фигура медленно идет вдоль болота, волоча одну ногу. Камера приближается... Лицо. Обожженное, с провалами вместо глаз, но Еж узнает. Это Ленка его бывший диспетчер из Заозёрского РОВД. Добрая, вечно пившая валерьянку девчонка. Теперь ее рот - безгубая щель, из которой вырывается тот самый вой, смешанный с хриплым шепотом: «Глеб... Верни погоны... Порядок... Нарушен... Оно... Голодное...» Внезапно из трясины выстреливает щупальце - черное, блестящее, как нефть, утыканное костяными шипами. Оно хватает Ленку за ногу. Она даже не сопротивляется, только поворачивает свое страшное лицо к камере. Пустые глазницы светяться синим. Последний кадр - ее рука, в последний судорожный момент сжимающая новенький, современный погон, прежде чем ее утаскивает под черную жижу.

Еж хотел вышвырнуть коробку, сжечь флешку, запить это дело до комы. Но не смог. Потому что той же ночью к нему пришло. Не во сне. Наяву. В углу его конуры сгустился холод. Пахнущий гнилым торфом и кровью. И из этого холода прозвучал голос. Не вой. Голос Петровича. Хриплый, ломающийся, но узнаваемый по старой, еще довоенной, певучести:
«Глеб... Игнатьич... Сынок... (хрип) Держал... Как мог... Твоя пуля... Ослабила... Новый Страж... (скрежет костей) Слаб... Не удержал... Оно... Проснулось... Почуяло... Кровь... Твою...»
Холодный шквал выбил окно. Еж очнулся на полу, весь в синяках, с ледяной каплей на щеке. Рядом валялся второй современный погон - точь-в-точь как тот, что сжимала Ленка. Его звёздочка была погнута.

Еж не поехал в Заозёрск. Он приполз. На попутках, пешком через вымершие деревни, где окна зияли пустотой, а на заборах висели тряпки, выкрашенные в синий цвет. Болото... Оно разрослось. Поглотило половину Заозёрска. Избы тонули в черной жиже по крыши. Воздух гудел от мошкары и того самого гудения, что исходил от синего столба света. У кромки стоял Новый Страж. Ленка. Но не одна. Рядом, на цепи из колючей проволоки и человеческих костей, сидело нечто. Неуловимое, мерцающее в синем свете, как мираж. То огромный паук из теней, то гора гниющего мяса с десятком щупалец, то просто... дыра в реальность, откуда лился холод и шепот тысяч голосов. Объект. Настоящий.
Ленка-Страж повернула к Ежу свое обугленное лицо. Синие огни в глазницах вспыхнули ярче:
«Принес... Погоны... (скрип голосовых связок) Порядок... Восстановим... Вместе... Или... (она дернула цепь) Оно... Пойдёт... Кровь... Твоих... В городе...» В её руке мелькнул обрывок газеты - фото улыбающейся девушки. Дочь Ежа. Которую он бросил 15 лет назад и которая жила теперь в Хабаровске. О которой знали только в Заозёрске... и в НКВД.

Еж стоял на краю черной жижи, что поглотила Заозёрск. Перед ним - Ленка-Страж. Ее обугленная рука сжимала цепь, уходящую в пульсирующую синим светом трясину. Там, в глубине, клубилось Оно. Не паук, не гора мяса - бесформенная пустота, втягивающая в себя свет и надежду. Ее холод обжигал лицо.

«Погоны... - проскрипела Ленка, ее синие глазницы-прожекторы впились в Глеба. - Надень. Или...» Она не договорила. Цепь дернулась. Из болота с чавкающим звуком вырвался и рухнул на берег обглоданныый череп в лоскутьях милицейской фуражки. Напарник. «...Оно пойдет дальше. До Хабаровска. До моря. Кровь... зовет...»

Голос «Петровича» прозвучал у него в голове, ледяным шипом: «Твоя кровь... в городе... Дочь... Оно знает. Чует родню Стража... Слабею... Помоги... удержать... или...»

Еж сглотнул ком ярости и безысходности. Хабаровск. Дочь. Та самая, чью фотографию он годами прятал в потрепанном блокноте. Предел. Заозёрск - трясина. Коллеги - мертвы или превращены. Но дочь... Это была черта, через которую даже он, опустившийся сторож, переступить не мог.

Он молча достал из кармана коробку. Вытряхнул на ладонь два погона. Советский, пробитый пулей. И современный, гнутый. Символы двух эпох ада. Он долго смотрел на них, будто взвешивая. Потом резким движением сорвал воротник стеганки. Оголил шею и плечи. Кожа была покрыта синими прожилками - болотная метка, что тянулась к нему все три года.

«Порядок, говоришь? - Его голос был тихим, хриплым, но резал тишину как нож.- Ладно, сука. Будет тебе порядок.»

Он вдавил старый советский погон себе в левое плечо. Металл звезды впился в кожу, как клык. Пошла кровь - черная, густая, смешивающаяся с синевой вен. Боль была адской, но Еж лишь стиснул зубы. Потом - новый на правое плечо. Тоже с силой, до кости. Он вскрикнул - коротко, по-звериному.

Превращение было стремительным и ужасным.

Ленка отступила на шаг, опустив голову - жест подчинения. Цепь в ее руке ослабла. Оно в трясине заволновалось, почуяв новую силу, новую преграду.

Еж-Страж (бывший Глеб уже умер) шагнул вперед. Его движения были резкими, механическими. Он вырвал цепь из рук Ленки. Та упала на колени, завывая слабее. Он не посмотрел на нее. Вся его синеглазая ярость была направлена на пульсирующую пустоту в болоте.

«ТИХО!» - его новый голос прорвался сквозь вой. Не крик. Приказ. Звук, от которого задрожала земля и схлопнулись волны на черной воде. Оно отхлынуло, синий столб на мгновение померк.

Еж-Страж накинул петлю цепи себе на запястье. Старая, проржавевшая сталь впилась в сине-черную плоть. Он дернул с чудовищной силой. Оно зашипело, сопротивляясь, но поползло за ним, вглубь болота, к самому эпицентру синего света. Ленка, как тень, поплелась следом.

«...и видим, дядь Вань, ну реально! Туман сизый, а в нем - три огня синих. Два пониже, тусклее, а один - выше, ярче, злее! И слышим - вой. Два воют жутко, а третий... тот, что выше... он не воет. Он свистит. Да-да, обычным таким свистом, как милиционер раньше, когда хулиганов гонял. Только свист этот... ледяной. От него мурахи по коже, и рыба вся дохлая всплывает. Мы - драпать! А старый дед Ерофей с нами был, так он потом шепчет: "Это, пацаны, не свист. Это Приказ №731 вживую. Молчит болото - значит, Страж на посту. А засвистит так... берегись. Значит, скоро кто-то в трясине сгинет. Порядок он наводит. Вечный..."»