Погасшее солнце. Глава б/н⁠⁠

Постапокалипсис не с точки зрения "мы выжили под ядерными ударами", а с точки зрения страны, которая... Не пострадала в процессе ядерной войны. А просто "попала" в ядерную зиму. И пытается выжить. Всё, вроде на месте (кроме связи), но... Как выжить? Как спастись, если весь мир накроет ядерный пепел на несколько лет и всё замёрзнет? Хочу делиться и дальше, интересно, куда заведёт?

Первые четыре главы были о планировании, о причинах похолодания (и дело не только и не столько в ядерном ударе), переживаниях героя. Их я уже переработал и они в более актуальном виде лежат на author.today (может, еще и завтра обновлю) под тем же названием. А тут, пока задумчиво грыз ногти на ноге, родилась мысль описать одну из вылазок "за ресурсами". "Выживание" в системе бункеров идет, но кроме "выжить" надо "жить".

Вылазка

Мам, привет. Пишу редко, знаю. Здесь всё как всегда, рутины навалом. Скучно и серо. Однако, сегодня у нас событие! Поступила идея по кинопоказам. А то досуга тут не очень, а работы много. Кино тем хорошо, что можно сидеть расслабившись и ничего не делать. Решено доехать до кинотеатра в Каракасе и в нём одолжить на время кинопроектор (ну как на время… Навсегда). Только бы он там был целым! Идея такая: снять его, привезти, поставить в одном из Садов, собрать людей и показывать фильмы. Маркес и Алехандро долго отнекивались, но потом, подумав, единогласно одобрили. Выезжаем колонной прямо сейчас, на рассвете. Приключение на пару часов, а радости — на многие месяцы. Как же я скучаю по твоим пирожкам с капустой. Целую.

Он закрыл блокнот и натянул куртку, поверх которой надевал бушлат. За иллюминатором шлюза стояло утро, неотличимое от вечера: одинаково серое, одинаково тихое. Холод морозным лезвием влезал в щели — минус пятнадцать снаружи, и БТРы покашливая прогревали двигатели, пуская в ангаре над площадкой медленную белую дымку.

Внутренние ворота уже были закрыты, а внешние, шлюзовые, закрыты. Всё чтобы как можно больше тепла сохранить внутри.

Наталия подошла к колонне, встала у машины и молчала. Наружу, «в мир», допускали только мужчин — правило, которое никто не оспаривал с самого первого месяца: из-за радиационного фона. Она хотела что-то сказать. Василий ждал и смотрел ей в глаза. Но она так и молчала. Он поднял воротник, забрался в люк и захлопнул крышку. Наталья отошла к дальней стене, ближе к внутренним воротам.

Колонна была небольшой: два БТР-80 и армейский грузовик с лебёдкой. Все солдаты были весёлые — переговаривались через рации, кто-то тянул песню, кто-то насвистывал мелодию. Рамирес сидел впереди, положив автомат на колени, и смотрел на дорогу.

Солнце висело низко и блёкло, как старая затёртая монета: от него был свет, но не было тепла. Снег лежал неровно — там, где ветром намело, в сантиметр-полтора, там, где ветер вылизал, — голый асфальт. И асфальт этот был хуже любого льда: на нём, как на бумаге, оставался каждый след.

Каракас вырос из-за холма не сразу. Сначала показались крыши — ровные, черепичные, под слоем пепельного снега, потом высотные дома, потом развязка, с которой вниз уходила авенида Либертадор. Город стоял. Город не обвалился, не сгорел, не рассыпался — он просто стоял, нетронутый и беззвучный, как шахматная доска, с которой убрали фигуры. Только на некоторых высотках были следы пожаров: копоть по стенам.

На развязке Рамирес сжал кулак и что-то буркнул водителю. Колонна встала.

Майор поднял бинокль, долго смотрел на юг, потом протянул его Василию, не поворачивая головы, сквозь зубы выдавил:

– Santa Muerte.

Василий приложил бинокль к глазам и понял не сразу — так странно выглядело то, что он увидел.

Внизу, по трассе, шла колонна. Пикапы, бортовые грузовики, несколько мотоциклов — он насчитал одиннадцать машин и сбился. Кузов каждого пикапа был обшит листами железа, приваренными криво, встык, местами поверх стёкол. На боку первого грузовика был нарисован скелет в плаще, держащий косу в одной руке, а что он держал в другой видно не было: на том месте была вмятина от картечи и краска облупилась. На бортах, изнутри кабины, выглядывали стволы. Из открытых кузовов смотрели наружу лица, замотанные тряпками — Василий отвернулся, посчитал ещё раз, посмотрел снова. Человек сорок, может, пятьдесят. Они ехали дорогой, перпендикулярной той, что колонна уже прошла: дым от горящей заправки поднимался у горизонта прямой серой полосой.

Рамирес забрал бинокль, посмотрел на Василия и произнёс одно слово:

— ¿Destruimos?

Василий смотрел на колонну ещё секунд пять. Он понимал арифметику мгновенно, потому что арифметику он понимал всегда: пятьдесят вооружённых человек на одиннадцати машинах, идущие по трассе, по которой они проехали час назад. Снег лежал тонко, но хватало: два БТРа и грузовик оставляли за собой след, который заметит даже ребёнок. А эти — не ребёнок. Эти пойдут по следам. Рано или поздно. Сначала из любопытства, потом из привычки, потом из бизнес-плана. У них есть машины, есть топливо и жажда наживы. Простейшее правило выживания: выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный.

Он провёл большим пальцем по горлу.

Рамирес кивнул так, как кивают на планёрке, когда утвердили повестку дня, — и заговорил в рацию, спокойно, без пафоса, называя положения и сектора, как называл всегда. Колонна развернулась не спеша: первый БТР встал поперёк дороги в ста метрах, второй зашёл левее, за насыпь; десант на крышах сполз вниз, в борта. Василий остался в своей машине, у амбразуры, чувствуя, как дрожит ладонь на замке люка не только от страха, а еще и от начинающего заполнять всё тело адреналина.

Он успел подумать, что никогда ещё не отдавал такой приказ. Потом подумал, что утром писал маме про кино. Потом, с первым выстрелом, перестал думать.

Первый выстрел сделал пулемёт с пригорка.

Он ударил в головную машину короткой очередью — тр-р-р, как рвётся плотная ткань — и машина завертелась, врезалась в обочину и встала, осев на пробитые колёса. Через секунду заговорил второй пулемёт, с противоположного конца, — и колонна оказалась заперта между двух огней, как между створками.

Потом заговорила тридцатка с башни БТР.

Басовитый, дробный звук — не выстрелы, а сплошная дробь, будто по железному баку бьют молотком. Первый БТР бил по дальнему краю колонны, где сбились в кучу грузовики: бронебойные прошивали борта навылет, и машины вспыхивали одна за другой — не сразу, а с задержкой: сначала дым, потом огонь. Ствол дышал, из эжектора летели гильзы — латунные стаканы длиной с палец, — они падали в снег, и снег шипел, тая пятнами вокруг каждой, пока гильзы ещё катились по насту, звеня, как рассыпанные монеты. Под ними, мельче и чаще, сыпалась латунь стрелкового калибра — короткий сухой дождь, который кончался раньше, чем начинался.

— ¡Fuego, fuego! — кричал Рамирес в рацию. — ¡Metralleta izquierda, no pare!

Василий сидел в своём БТРе и смотрел через триплекс. Он слышал всё это как одно: гул очередей, треск рации, звон гильз, вой двигателя собственного БТРа, работавшего на холостых. Где-то за всем этим бил крупнокалиберный пулемёт из кузова обшитого железом пикапа — гулко, редко, с чувством: пули хлестали по башне второго БТРа, как камешки в консервную банку, и оставляли на броне вмятины с бахромой по краю.

— ¡Granada, zanja izquierda! — крикнул Рамирес.

В кювете слева, куда сползали двое, лопнула граната — глухо, буднично. Кювет замолчал.

Мотоцикл вырвался из середины колонны и пошёл вдоль трассы, юркий, быстрый, — он бы ушёл, если бы не пулемётчик с насыпи: короткая очередь, триста метров, и мотоцикл завалился набок, пропахав снежную целину, и лежал потом, крутя колесом, пока колесо не остановилось.

Пикап с крупнокалиберным пулемётом продолжал бить — уже в одиночку, неприцельно поливая пулями улицу: его экипаж, видно, был упрямее остальных. Тридцатка дала по нему три одиночных выстрела, и пикап рассыпался: железная обшивка разлетелась веером, кузов осел, и всё, что было внутри, осталось внутри.

— ¡Alto el fuego! — сказал Рамирес в рацию. — ¡Alto el fuego!

Стало тихо. Так, что стало слышно, как догорает головной пикап: потрескивало стекло, оседал остывающий металл. Потом стало слышно собственное дыхание.

Четыре минуты. Он посмотрел на часы, когда всё кончилось: ровно четыре минуты.

Десант спустился вниз и начал зачистку колонны.

Один солдат получил пулю в плечо, поверх брони, чистая рана, его бинтовал товарищ; второй был поцарапан, видимо, осколком задело. Больше никто.

Василий вылез из БТРа, когда всё кончилось, и постоял, не зная, куда девать руки.

Военные работали. Это было хуже всего — не стрельба, а работа. Они шли по машинам колонны так же, как утром шли по своим бортам: проверяли двери, открывали капоты, сливали бензин в канистры, вытаскивали ящики, пересчитывали патроны, складывали автоматы отдельно от всего остального. Никто не ругался. Никто не суетился. Двое снимали с убитых ботинки и складывали в общую кучу — не потому, что нуждались, а потому, что ботинки – это ботинки. Разалось несколько одиночных выстрелов: добили раненых.

У одной из машин солдат вытащил из кабины то, что сперва принял за гирлянду или оберег, висевший на зеркале. Только потом увидел, что гирлянда — из ушей. Высушенных, тёмных, нанизанных на леску. Солдат поморщился, повесил ожерелье обратно на зеркало — внутрь машины, — и захлопнул дверцу. Машину столкнут и подожгут вместе с ним.

Потом подъехал грузовик с лебёдкой, один из солдат забрался в кузов и выкинул оттуда моток верёвок. Василий понял, что они не для лебёдки.

Трупы мародёров начали вешать.

На фонари вдоль дороги, один за другим, через каждые двадцать метров. Молча, без голосовой команды Рамиреса, но после его кивка — солдаты знали это сами, как знают, как заправлять машину или чистить оружие. Тела поднимали на канатах, поправляли, отходили, смотрели. Потом шли за следующими. Кто-то из повешенных ещё дёргался. Машины, из которых выкачали топливо и вынули всё ценное, сталкивали к обочине в общую кучу одним из БТРов — одну за другой. Когда в кучу спихнули последнюю машину, один из солдат вылил на них канистру бензина и поджёг.

Василий сидел в БТР, у амбразуры, и смотрел, как военные «потрошат» трофейные «монстри́льос» — так их называл Рамирес: чудовища, бывшие пикапы наркокартелей, обшитые и заваренные сталью. Стекло было холодное. Солнце стояло блёклое. Вдоль дороги, одна за другой, раскачивались фигуры, и бензин догорал на обочине, и всё это делалось молча, деловито, как погрузка. Он ждал, что сейчас его будет трясти. Его не трясло. Это было хуже, чем если бы трясло: он смотрел и не мог понять, где здесь ужас, потому что ужас не приходил. Приходила только деловитость, а деловитость — это работа, а работа, в отличие от ужаса, никогда не кончается. Солдаты ему стали напоминать муравьёв.

Он подвёл итог, сидя в машине: я отдал приказ. Это сделали по моему приказу. Всё это — моя арифметика, моя цифра, моё «иначе они найдут». Идти по снегу, который запомнит следы. Идти по трассе, которая упирается туда, где живут люди, их матери, жёны, дети. Идти туда, где есть свет, тепло и еда, которые принадлежат не им, но за которыми они придут, как приходят за всем остальным.

Он повернулся к Рамиресу, когда майор вернулся с дороги — хмурый, не похожий на человека, который только что выиграл бой. Он хлопнул Василия по плечу — сильно, как бьют не утешая, а фиксируя: я здесь, ты здесь, мы оба здесь, — и сказал что-то на испанском. Быстро, тихо, глядя не в глаза, а в сторону дороги:

— Esto no se entierra. Esto se cuelga. Y lo que iban ahí dentro… eso ya no era gente.

Василий не понял. Ни слова. Он выучил за эти месяцы военный испанский до уровня раций, до уровня приказов, до уровня «стой» и «идём», — но эта фраза была не из раций. Она была длинная, с интонацией, которой он не знал: не приказ и не отчёт. Скорее — извинение.

Рамирес не повторял. Он развернулся, скомандовал возвращение, и колонна поехала дальше — к кинотеатру, за проектором.

Всю дорогу до Каракаса и всю дорогу обратно солдаты были молчаливыми и хмурыми. Никто не пел. Никто не переговаривался через рацию. Утром весёлые и бодрые, теперь они ехали молча, глядя вперёд, и Василию казалось, что едут не с пустыми пока руками и трофеями, а везут что-то другое, тяжёлое, и что вес этой ноши делится на всех поровну. Этот вес оттягивал даже его плечи.

Кинотеатр стоял нетронутым. Кинопроектор сняли за сорок минут. Это было почти святое: солдатик лет девятнадцати работал с ним, как с реликвией, — держал двумя руками, отдавал Василию лично в руки, как будто тот мог уронить. Динамики сняли вторым заходом. В подсобке нашли коробки с плёнками — испанские, старые, в серых жестяных банках. В самой глубине — две русские, с международными наклейками на боках. Василий держал их и не верил: «Летят журавли». Он оставил банку себе и молча, не сказав никому, положил под сиденье в БТР.

Домой вернулись затемно. Проектор и динамики унесли внутрь, в Сад, где уже ставили ряды скамей. У шлюза его ждала Наталия — она не спросила, как прошла вылазка, она посмотрела на его лицо и сказала: «Рамирес хочет поговорить». Василий кивнул.

Разговор был короткий. Рамирес говорил по-испански, Наталия переводила.

«Он говорит, что то, что вы оставили на дороге, — это не жестокость, — сказала Наталия. — Это знак. Такие вещи висят не для мёртвых, они висят для живых. Для следующих колонн, которые пойдут с юга, по этой же трассе. Это граница. Это предупреждение, что здесь никто ничего не возьмёт».

Василий кивнул. «А фраза, которую он сказал мне на дороге?» — спросил он. Наталия перевела Рамиресу вопрос. Рамирес помолчал и повторил — медленно, по слогам, как будто отдавал приказ, который можно запомнить, не понимая.

«Он сказал, — перевела Наталия, — что такое не закапывают. Такое вешают. И ещё он сказал, что те, кого вы уничтожили, уже не были людьми. Они сами перестали ими быть. Он видел, что они делали с теми, кого они возили в этих машинах. И говорит, что вы не должны жалеть о том, что отдали тот приказ. Солдаты стреляли не в людей».

Василий сидел молча. Потом кивнул и ушёл, не сказав «спасибо», — по-русски это выглядело бы нормально, а по-испански было бы лишним.

Вечером он сел писать в блокнот.

Мам. Сегодня я отдал приказ, от которого, я думал, меня будет трясти всю жизнь. Меня не трясло. Потом я увидел, что было в тех машинах, и понял, что они стреляли первыми — не сегодня, а за всё время, что жили. И тогда меня отпустило. Не полностью. Но достаточно, чтобы спать.

Проектор привезли. Плёнки нашли — испанские и две русские. Первым показом будет „Летят журавли“. Я рассказал через Наталью, о чём фильм, а Рамирес сказал, что это хорошо. Он знает, что такое война, — я ему верю.

Как же я скучаю по твоим пирогам с капустой. А у нас её тут даже нет.