Память⁠⁠

Он родился с памятью. Это была не та смутная память младенчества, что тонет в молоке и пеленках, это была память эонов. Она пришла к нему не как дар, а как готовый, отлитый из свинца груз, вмурованный в душу при рождении.

Он помнил холод камня первого дома, запах смолы первобытного костра, боль от копья в боку в какой-то забытой битве за клочок бесплодной земли. Он помнил лица тысяч матерей, тысячи отцов, запах тысяч смертей - от меча, от чумы, от старости в нищей хижине и в мраморных покоях на шелковых простынях. Он был пыльным архивариусом собственной вечности, и его детская колыбель стояла на бесконечных стеллажах его прошлого.

Поначалу он думал, что все так же. Что мир просто забывает каждое утро то, что знал вечером. Он пытался напомнить.

- Папа, - говорил он, глядя на отца, стоявшего над кроваткой жарким летним вечером. - А помнишь, мы с тобой гнали скот по пыльной дороге в Уре? Солнце было такое же жаркое.

Отец смеялся. «Какой у меня фантазер!»

Потом он стал говорить о прошлых жизнях, о закономерностях истории, о том, как пахнет воздух перед извержением вулкана. В глазах его родителей смех сменился настороженностью, а настороженность - страхом. Родители перестали спать. Их мальчик говорил вещи, которые не должен был знать, вещи, от которых стыло внутри.

Его повели к врачам. Умным, усталым людям в белых халатах, пахнущим антисептиком и скепсисом. Они искали болезнь, разрыв, галлюцинацию, но они нашли лишь ясный, старый не по годам взгляд и железную логику воспоминаний, не оставлявших места для сомнений.

Лечение не помогло. Оно просто не могло помочь, как можно вылечить правду? От нее можно только избавиться.

Его «упекли в дурдом», как метко и грубо говорят в народе. Двери психиатрической лечебницы закрылись за ним с мягким щелчком, окончательным, как удар земляного кома по крышке гроба.

Годы там текли, как густой, мутный сироп. Он жил среди призраков разума, которые видели то, чего не было, а он видел то, что было всегда. Со временем он научился молчать. Смотреть в стерильную стену и перебирать внутри, как четки, пыльные фрески своих воплощений. Он наблюдал, как мир снаружи меняется, донося отголоски войн, открытий, катастроф через зарешеченное окно и бормотание санитаров. Он был живым архивом, приговоренным к забвению.

Он умер тихо, в своей казенной койке, в палате, пахнущей хлоркой и немощью, и с облегчением закрыл глаза, зная, что цикл начнется снова.

А потом - родился. Сделал первый вдох и память хлынула в него, как в прорванную плотину. Тот же ужас в глазах матери, тот же лепет, те же игрушки, и воспоминание о белых стенах, смирительной рубашке и пожизненном одиночестве.

Он понял, что будет молчать и не скажет ни слова о своей памяти.

На этот раз он использовал свои знания не для рассказов, а для действия. Он знал, как падают рынки, еще до того, как это поняли биржевые маклеры. Он знал, какие слова зажгут толпу, какие - усыпят бдительность врага. Он помнил ошибки Наполеона под Москвой и Цезаря в Сенате. Он знал слабости каждого человека, ибо видел их корни в прошлых жизнях, своих и чужих.

Он стал богатым. Потом влиятельным. Потом - тем, кто дергает за ниточки королей и президентов. Мир, слепой и забывчивый, плыл по течению, а он один видел все подводные камни и течения. Он строил свою империю на фундаменте из тысячелетий. Он стал главой всего мира - невидимым, всемогущим правителем.

И наступил момент, когда не осталось вершин, которые можно было бы покорить. Он сидел в кресле своего кабинета на верхнем этаже небоскреба, с которого был виден весь город, вся страна, кажется, весь мир, лежащий у его ног.

И он был абсолютно, катастрофически один.

Он мог приказать армиям маршировать, экономикам - рушиться, людям - жить или умирать. Но он не мог никому сказать: «А помнишь, мы пили дешевое вино в римской таверне?» или «Как же холодно было в окопах под Сталинградом».

Его бессмертная душа, хранившая всю историю человечества, стала его вечной, самой совершенной тюрьмой. Он правил миром, который был для него гигантским, шумным и безумным сумасшедшим домом. И он был его единственным надзирателем и единственным узником. Он достиг всего, чтобы понять последнюю и горчайшую истину: могущество - это всего лишь одиночество, отлитое в золото и инкрустированное самыми драгоценными камнями. И ему не с кем было разделить даже эту мысль.

Он смотрел на закат над городом, который был его собственностью, и ждал следующей смерти как избавления.