Паладин. Глава XVI. На перепутье⁠⁠

Утро принесло с собой похмелье с типичными спутниками – жаждой, тошнотой и головной болью. Ещё вчера варвары пышно отмечали победу, сегодня их пугала неизвестность. Напрасно храбрились рексы, обещая рядовым общинникам золотые горы. Даже самый недалёкий варвар, чьи желания состояли исключительно из желания пожрать и по-собачьи пристроиться к бабе, задавался вопросом – что дальше? Армию республики доедали вороны, все дороги открыты и тем страшнее выбор. Куда податься? Легко ошибаться, когда ничего не имеешь, кроме цепей, а в спину дышит голод и смерть. Теперь им есть что терять.

А Пимену наплевать, он ничего не решал, всю жизнь был обычным клинком в армии себе подобных. Ему говорили – он делал, ни душевных мук, ни колебаний. У вождя всё иначе – если офицер республики за неудачный выбор ответит перед императором, а там кто знает, может откупится, помилуют, власть сменится – то варвары скоры на расправу.

Куда податься? За реку, где голод, длинная зима и короткое лето, леса, болота и отряды кентавров, рыскающие в поисках рабов? Остаться? Опасный вариант – республика вернётся, а племена переругаются. Как делить пашню? Чьё племя старше? Кто правит?

Как вариант пойти на город… Старый? Старый беззащитен, богатая добыча, но не простят, выбьют. В стране телят ещё никто не удержался. Новый? Их два, один рядом со старым, прячется в болотах. Ставка императора, двор и личная гвардия. Вокруг солёные болота и комары, не подступиться. Ещё есть город на распутье между Востоком и Западом. Стены настолько высокие, что издалека кажутся горной цепью. Сильный гарнизон из местных, морской порт.

Пока рексы на совете решали судьбы народов, маленькие люди мародёрничали на поле брани – снимали всё мало-мальски ценное, искали металл и тут же, в походных кузнях, перековывали в оружие и инвентарь. Варили жратву, кое в каких котлах, похоже, человечину. От некоторых племён даже безумцы Алана держались как можно дальше. Лагерь шумел, обычная бытовая жизнь, всё на виду – выяснение отношений, ссоры, ревность, привычная работа по хозяйству. Война войной, но скотину надо накормить, говно убрать, зерно размолоть. Тише всего на стороне беглых рабов. Их полегло больше всех, что, впрочем, ожидаемо.

Пимен подошёл к группе перебежчиков, сгрудившейся у костра в ожидании жратвы.

– Ну что? – спросил он. – Стоило оно того?

Рабы обратили на него внимания чуть больше, чем на назойливую муху. С тех пор как они отреклись от веры, алый плащ и принадлежность к Ордену потеряли значимость. Ценились только личные заслуги, а что он сделал? Простоял весь бой на холме?

За лагерем вырыли огромную яму, куда стащили покойников. Простые варвары, паладины и легионеры лежали рядом, примирённые смертью. Где-то на дне нашёл последнее пристанище цезарь, такой ничтожный при жизни и благородный в своей последней битве. Ноги сами собой притащили Пимена к яме. Здесь лежали его братья. Здесь должен был лежать и он. Почему они умерли, а он живёт? Пимен смотрел на могилу, надеясь на откровение, но ничего не шло. Бог остался чужд к его вопросам. Наконец, он почувствовал себя глупо и ушёл.

Рабы как раз приканчивали завтрак. Впрочем, рабы ли? Минувшее сражение даровало им подлинную свободу. Жрали какую-то кашеобразную бурду, густо сдобренную маслом. У костерка нашлось место и Пимену.

– Зря ты так, – сказал какой-то старик, накладывая ложкой кашу. – Это дело минувшее.

О чём он? О погибших братьях? О грузе вины и предательства?

– Прежний порядок не мог существовать, – объяснил старик. Впрочем, скорее всего, варвар был ровесником Пимена. Седые волосы, залысины, загорелая шея и руки. Человек труда – самое презираемое существо в республике.

– Возьми меня – я ведь учителем был, а по мне и не скажешь. Учился в лицее. А потом пришли ваши и сказали – это всё глупости и ересь. Лицей не сопротивлялся и так уже существовал на пожертвования родственников, мы были вроде как учёные нахлебники. Раньше ведь зачем учились? Чтобы пробиться, в политику, например. А теперь никуда не выбирают, да если бы и выбрали, то зачем? На должности не платят, это за должность платят. Да и какой толк от наук? Разве поможет она, допустим, с голодухи не протянуть ноги? Помню, пришли солдаты. Выгнали нас, помещение опечатали и сад тоже. Там потом кабак открыли.

– Я, – говорю. – Учитель. Чего творите-то? Кто же детей учить будет? А их главный – мордатый такой, с кулачищами с мою голову – усмехнулся. Любой старший солдат может быть учителем – говорит. – Но не любой учитель может стать солдатом.

Пимен смутно вспомнил, что каких-то недоумков турнули из страны камней. Любили собираться в саду и пиздеть за жизнь. Самых назойливых выпроводили за пределы республики, а мелочёвке всыпали плетей.

– Я немножко поучительствовал, да не по нраву пришлась жизнь за чужой счёт. Всё меня хозяйскими харчами попрекали. Мол, объедаю хозяина, а толку нет, был их детина дуб дубом, да деревом и остался. Пошёл я искать дело по нраву. Армия не подошла, а у простого человека выбор не велик – самый тяжёлый труд. Сначала в порту тюки таскал, а потом меня в кандалы и в неволю определили. За что? За тайные знания и ересь. Надо отдать вашему брату должное, не убили. Посадили на землю как раба, чтобы тяжким трудом приблизился к богу. Но толку-то что? Ваш бог – он не для всех. Это бог воинов. На философов и рабочих ему наплевать. Но я смирился, с этим мне помогли, да и не хотелось обратно в застенки. Раз в неделю приходил отметиться, что свой, не еретик, мысли о философии оставил. Да только глаза у меня есть, чтобы видеть как мучают нашего брата, как мало того, что законы несправедливы, так и те не выполняются. Что воля господина выше воли республики. Что император далеко и о тебе не знает, а господин рядом и этот господин может заморить голодом или запороть. Будто этого недостаточно, все над тобой господа – и их друзья, дети, родственники. Мир давным-давно поделён. И поле, оказывается, не твоё, и инвентарь господский, ничего своего, кроме лохмотьев. В любой момент могут переселить, не человек, а перекати-поле. Люди, конечно, мрут от такого счастья. Молятся, громко кричат, жалуясь Убийце Быка. Убийца Быка молчит. Ему всё равно. Думаю, неспроста это всё. В смысле, неправильно. Ведь как – что внизу, то и наверху. Но разве не верно и в обратном порядке? Может, наши беды от того, что не тому богу кланяемся? Или неправильно чтим? Ведь народ мрёт как мухи. У рожениц сухие груди без капли молока. Летом пересыхают самые глубокие колодцы, а зимы всё длиннее и холоднее. Небо затянуто тучами, а пшеница не вызревает до морозов. Может, это знак?

Приходилось Пимену слышать такие речи. Наказание простое – отрезать болтуну язык. Но он больше не паладин, хоть и остался верен клятвам. Так что пой, пташка!

Пташка продолжал монолог, сопровождаемый общим чавканьем и постукиванием ложек.

– И если Бог, получается, за господ, за тех, кто словно тля из нас соки пьёт, то не бог он мне. Это зло, демон… И если Бык против Бога, то враг моего врага мой друг! Вот мне и пришлось повоевать под конец жизни. Поднялась наша округа и решила под шумок перебить всех господ. Мол, не мы это, а варвары. Но господа перебежали первыми, такие дела! Поэтому сожгли мы свои дома, порезали скотину и ушли. Пусть я и не переживу этот поход, лишь бы дети, внуки увидели новую жизнь…

А не будет новой жизни! Что, старик, думаешь ты для варваров что-нибудь значишь? Ты же просто свежее мясо, передовой отряд, чьё дело погибнуть, ослабив противника. В республике было тяжко? Нет, тяжко тебе станет без республики! Если бы у варваров было так хорошо, как ты думаешь, они бы сюда не припёрлись.

Но Пимен ничего не ответил. Он был слишком стар, чтобы спорить и просто хотел жрать.

Прошло три дня после битвы. Варвары устали сидеть на месте и готовились сняться. Отдельные роды собрали манатки и только ждали отмашки рексов, чтобы уйти. Долгая стоянка – это всегда кровавый понос, голод и измена. Вождь всё понимал, но до последнего тянул с решением.

Иногда Пимен ловил себя на мысли, что перестал ненавидеть варваров. Раньше они казались абсолютным злом – единым в зловредности, желании насолить несчастной республики. А ведь они все разные, общая только алая кровь, любовь к родителям, желание лучшей жизни. Разве здесь хуже, чем доживать свой срок в монастыре? Теребить чётки, помалкивать, кланяться недавним молокососам, выбившимся в господа… Найти семью, умереть не в одиночестве, не в холодной келье. Глупые мысли! Он стар, окружён врагами, связан клятвами. Судьба предателя – осина. А он предал Орден хотя бы тем, что не сдох на том проклятом мосту.

В лагере гости, приехали магнаты с подарками. Подарки заключались в крупном и мелком рогатом скоте, лошадях, мерах зерна и, конечно, вине. Рексы ценили вино чуть меньше, чем храбрость своих воинов. Пока знать цедила изысканные напитки, постепенно нажираясь до невменяемого состоянии, Пимен слушал речи магнатов. Плащ его вылинял и поистрепался, позолота сходила с доспехов. На него уже не устремлялись взоры, он не вызывал оторопь и мог спокойно слушать.

– Допустим, – предположил вождь. Он единственный, кроме Пимена и магнатов, остался более-менее трезвым. – Мы уйдём. А что вы? Сделаете вид, что ничего не произошло и вернётесь в империю?

Магнат отвлёкся на утробные звуки стоящего на коленях рекса. Жидкая масса с шумом плеснула на земляной пол. Присутствующие, кто ещё мог шевелиться, разразились жизнерадостными криками.

– Ну почему же? – уклончиво ответил магнат. Он был относительно молод, неуловимые следы дорогой косметики, завитые волосы, обруч. Чистая шея, не знающая ярма сельского труда.

– В одну реку не войти дважды. Впрочем, зависит от… похода. Если вы разберётесь с императором, то кто нам запретит поискать счастья в самостоятельном плавании? Скажем, восстановление древних прав.

– А они были? – спросил Пимен. – Эти древние права?

– А как же! – воскликнул магнат. – Моя бабка волчица. Это великая несправедливость, что земля предков попала под власть города. Сколько можно кормить метрополию? Рано или поздно справедливость восторжествует, и волки вновь станут свободными.

Свободные волки? Пимен едва удержался от оскорблений. Бабка у него из волков! Это же типичный южанин со смуглой кожей, тёмными глазами и горбатым носом, чьи предки окучивали оливковые деревья и садили полбу на горных склонах. Местный? Волков разобрали на невольничьих рынках задолго до того, как предки Пимена пересекли границы республики. От народа не осталось ничего, кроме пары исковерканных названий. И эта отрыжка республики мнит о возрождении древних прав?

Нет, он не должен возмущаться, это больше не его дело. Но разве не обидно, что из-за такого дерьма республика дошла до края, а теперь эта же мразь меняет сторону? Дед нынешнего императора таким уродам присылал бритву, мол, знаешь, что делать. А если получатель не понимал, то приходили солдаты со списками описи имущества покойного. Нет больше деда, нынешние правители не всегда выбирают, что им кушать на ужин. Магнаты – это естественный враг народа и самой идеи республики. Проблема лишь в том, что народу опасно доверять расправы над этим дерьмом. Сделав что должно, они быстро поймут, что и сам император тоже магнат.

Пир подходил к концу. В добровольно-принудительном порядке нажрались и гости. Чистые мантии смешались с блевотиной и теперь уже не отличить человека от варвара. Пимен ухмылялся, глядя на их бессмысленные улыбки и остекленевшие глаза. Он бы с большим удовольствием передавил предателей, но это дерьмо зачем-то нужно вождю.

– И что дальше? – спросил Пимен предводителя. Они остались чуть ли не единственными, кто устоял на ногах.

Вождь отвлёкся от созерцания знати, лежащей на полу вместе с псами.

– Почему тебя это волнует? – прямо спросил он.

– Я не понимаю, зачем здесь. Если моя роль исполнена, то может мне пора умереть или вернуться к своим?

– А ты бы хотел умереть?

Пимен уже умер на проклятом мосту. На том свете не оказалось ничего – ни чертогов Убийцы Быка, ни мрачного подземелья Зверя, ни даже пекла рассеянного народа. Ничего! Хотел ли он умереть? А смысл?

– Зачем я вам?

– Как талисман? – улыбнулся предводитель.

Допустим, уеду. Куда? Обратно в монастырь. Но разве Пимен там нужен? Нужен образ витязя, сражающегося с вечным врагом. А немолодой калека впустую жрёт пайку. Ну, пощадят за былые заслуги, отошлют в дальний монастырь, где и заморят обетами. Ради чего? Оружие должно работать. Даже такое как он – зазубренное, хреновое, с истёршейся от частого употребления рукояткой.

– Разве ты не нашёл своего места?

Пимен молчал, вспоминая. Разговоры с Болтушкой и Сиренью, прогулки безмолвной тенью за вождём, общая трапеза с рабами… Он так и не стал частью племени, не нашёл друзей, любимую, которая бы ждала вечером, бурчала, ревновала к работе, но иногда так улыбалась, что спадал весь груз прошедшего дня. Пимена никто не ждал. Никто не ждал его и в монастыре. Выполнил задание, отлежался в келье, отъелся, просрался и вновь наперегонки со смертью. Но здесь с ним говорили… говорили прямо, без заискиваний, пиетета перед Орденом. Он простой человек с покалеченной рукой. Ну может и не такой простой, раз ошивается рядом с вождём. Меч должен работать, иначе превратится в кусок ржавчины. А он меч и не вина клинка в том, что не умеет ничего, кроме как отбирать жизни. Республике больше не нужны его услуги. Но есть эти странные люди – варвары. Скопище разномастных племён численностью от дюжины до нескольких тысяч, странный противоестественный союз, объединённый верой в тёмных зловредных богов и Быка.

– Вы не ответили, – заметил Пимен, когда молчание затянулось. Почему-то болело сердце и внутренности перекрутило. Наверное, сказывалась местная кухня.

– А я могу тебе доверять?

Хороший вопрос. С чего вождю доверять пленнику? С того, что оба состояли в братстве? Только для одного это всерьёз и надолго, а другому просто обязательный ритуал, блажь чудаковатых нанимателей.

– Пойми, я не хочу разрушения республики, – признался вождь. Он говорил без опаски, оттого что окружение спало мертвецким сном. – В этом нет смысла. Мы бы стали её частью, но на своих условиях.

– То есть, федератами.

Племена переходят через реку, спасаясь от голода и родичей, клянутся в верности республике и остаются. Вожди богатеют, продавая общинников в рабство, и уезжают в город. Выживших прикрепляют к земле на кабальных условиях. Часть вымирает, часть спасается службой в армии. Армейская жизнь, конечно, не сахар, но с голоду не помрёшь. Потом реку переходит очередное племя и всё начинается заново.

– Я не дам их в обиду, – твёрдо сказал вождь и Пимен вдруг поверил. – И если для нашего спокойствия придётся перебить как можно больше солдат, то это малая цена. И если кто-то потянет племя не в ту сторону, если будет руководствоваться личными интересами в ущерб общественным… я не остановлюсь, чего бы это не стоило. Ты меня понимаешь, брат?

И снова это – оружие должно работать. Пимен ощутил неприкрытый намёк. Брат – это вовсе не про то, что они из одной сиськи молоко сосали.

– А такие есть?

Вождь грустно улыбнулся. На его лице обнаружились морщинки. Он тоже был немолод.

– Сколько угодно.