Ответ на пост «Кролики»2
Я не свидетель секты ИИ, но тут прямо в глаза бросились эти нелепые обороты. Для примера приведу свой текст сгенерированный ИИ и слегка подредактированный:
Станица Романовская жарким июньским полднем 1875 года напоминала растревоженный улей. Только гудели не только пчёлы, но и казаки, собравшиеся на майдане. Причина - войсковой круг выбирал нового есаула. Старого, Панкрата Егорыча, два дня назад контузило чувалом с просо, когда он по драбные полез на горище.
- Не, ну ты глянь на их, - хрипел дед Савелий, чья борода росла столь буйно, что в ней, по слухам, третьего дня заблудился курский мужик, приехавший покупать лошадь. - Казак нынче не тот пошел! Вот при царе Горохе...
- Да помолчи ты, Савелий, - отмахивался молодой казак Прохор, у которого усы только-только начали пробиваться, но он уже вовсю ими крутил, подражая старшим. — При царе Горохе казаки, говорят, пешком под стол ходили. А ты нам про контузию баешь.
В спор вмешался Игнат, казак основательный, с брюхом, похожим на скирду сена. Он сидел на завалинке и, жмурясь от удовольствия, выковыривал мизинцем из уха серу. Это было его любимым занятием, ибо, как он говорил, «чем глубже в ухе покопаешь, тем мудрее мысля родится».
- Цыц, салажата! — рявкнул он, вынув палец и с интересом его оглядев. — Сейчас не о том разговор. Вы посмотрите, кто на есаула метит! Афоня-писарь!
Толпа колыхнулась. К крыльцу правления, чеканя шаг, подходил Афанасий Лукич, писарь. Казак он был, что называется, «странный». Вместо того чтобы коня холить да шашкой махать, он книжки читал и всё какие-то бумажки пером марал. Коня своего, кстати, он так и не нажил, ездил на правление на тощей корове Зорьке, утверждая, что «в корове проку больше: и транспорт, и молоко к завтраку». Правда, молоко от такой верховой езды у Зорьки скисало мгновенно, но Афоня не унывал.
- Здоровеньки булы! — начал Афоня тонким голосом, поправив очки, которые держались на переносице с помощью сургуча. - Предлагаю избираться по-новому, як в Эвропах! Дабы избежать мордобою и прочего членовредительства просом. Предлагаю выборы при помощи... жребия на варениках!
- Это как это? - насупился Игнат, подозревая подвох.
- Очень просто, - Афоня вытащил из-за пазухи дымящийся горшок. - Налепила мне жинка вареников. В одном - целковый спрятан. Кто вытянет - тому и есаулить!
Идея показалась казакам забавной. Во-первых, халява, во-вторых, можно было совместить приятное с полезным: и судьбу станицы решить, и перекусить. Горшок поставили на дубовый стол.
Первым полез Игнат. Он долго мял вареник, нюхал его, даже поднес к уху и послушал, не звякнет ли монета. Ухо у него было натренированное, но вареник молчал. Игнат отправил его в рот, прожевал и обиженно крякнул - Тилке бульба.
- Эх, пролетка! - крякнул он, вытирая усы.
За ним потянулись остальные. Деду Савелию попался вареник с вишней, отчего он долго плевался красными косточками, проклиная «писарскую моду». Прохор, мечтавший о власти, схватил сразу два, но в них была одна картошка.
Вареников в горшке оставалось все меньше. А вместе с ними таяла и надежда казаков на мирные выборы. Кто-то уже начал подозревать Афоню в мошенничестве и подзуживать Панкрат Егорыча принести мешок с просо.
И тут к столу, ковыляя, подошел старик по прозвищу Шаровары. Звали его так потому, что свои шаровары он не снимал, по слухам, аж с Крымской войны. Они были такого необъятного размера и так промаслены, что, по утверждению местных остряков, в них можно было, сложив парусами, сплавляться вниз по Дону до самого Азовского моря. Шаровары жил один, бобылем, и на сходках появлялся редко. Но если появлялся - это значило, что пахнет жареным.
Он молча запустил корявую руку в горшок и выудил последний вареник. Все замерли. Старик откусил кусочек, и в тишине раздался отчетливый металлический хруст. Старик выплюнул на ладонь мятый царский рубль, повертел его перед глазами и сунул в карман тех самых легендарных шаровар.
- Ну, - сказал он скрипучим голосом, - стало быть, я теперя ваш атаман.
Тишина на майдане стояла звенящая. Потом раздался чей-то сдавленный смешок. Игнат крякнул так, что у него из уха выпал кусочек засохшей за долгие годы серы. Афоня-писарь схватился за голову, понимая, что его гениальный план потерпел полное фиаско.
- Так не пойдет! - заверещал он. - Ты, Шаровары, может, и казак, но ты ж... того... Ты ж наказной грамоты не выучишь! Ты ж расписку пером не выведешь!
Старик Шаровары посмотрел на него исподлобья, потом перевел взгляд на свои шаровары. Медленно, со вкусом, он запустил руку в их недра и, пошуровав там с полминуты (зрители затаили дыхание, ожидая чего угодно - от завалящего пистолета до соленого огурца), извлек на свет божий огромный сургуч и печать.
- А печать на то - сказал он. - Коли што, я и кинуть могу. А расписку и пальцем могу ткнуть. Мой палец за раз любую гербовую бумагу подпишет.
И он с достоинством икнул.
Майдан взорвался хохотом. Дед Савелий схватился за бороду, в которой вновь кто-то мог заблудиться, на этот раз от смеха. Панкрат Егорыч, забыв про просо, хлопал себя по ляжкам. Даже суровая корова Зорька, наблюдавшая за происходящим с философским спокойствием, одобрительно мотнула головой.
Так в станице Романовская появился новый атаман - человек-легенда, ходячий склад и обладатель шаровар, по которым можно было сверять курс судов. И хотя в бумагах он ставил вместо подписи жирную кляксу, которую гордо именовал «пушечное ядро», а указы писарю диктовал, сидя верхом на корове, чтобы «чувствовать седло», хозяйство его было крепким. Потому что кто ж посмеет спорить с атаманом, у которого в штанах, по слухам, не только сургуч с печатью, но и запасной Дон на случай засухи припрятан?