Одиссея Нолана1
Вчера посмотрел. Хз че тут так на него ополчились. В отличие «Битва за битвой», которую я выключил через 15 минут, тут какой то лютой повестки не увидел, транс и Елена(негритянка) заняли 3 минуты экранного времени на двоих.
Мэт Дэймон, Патисон, Энн Хэттуэй, Шарлиз Терон все классные. От Холанда особо ничего не ждал, но он и не выпал, справился.
В целом что ожидал, то и увидел.
Столько хейта в сторону фильма не понимаю, но тут люди в основной массе его и не смотрели, просто такой тренд видимо.
Гомеровский эпос перерабатывал старые предания в соответствии с опытом, страхами и ценностями своей аудитории.
Нолан делает, по сути, то же самое. Он берёт рассказ о человеке, возвращающемся после войны, и смотрит на него глазами общества, которое много говорит о военной травме, ответственности победителя, положении женщин и моральной цене насилия. Это нормальный способ работы с мифом, а не нарушение какого-то древнего запрета.
Разница в том, что перед Гомером, вероятно, не лежала одна окончательная «Одиссея», которую он решил осовременить. Он работал внутри подвижной устной традиции, где разные варианты одного сюжета были нормой. Нолан же берёт уже закреплённый текст, который читатель может открыть и сравнить с фильмом. Поэтому любые изменения сразу становятся заметны.
Но так поступает не только Нолан. «Одиссея» Андрея Кончаловского 1997 года тоже была продуктом своего времени. Это большая телевизионная постановка конца девяностых, рассчитанная на зрителя, привыкшего к историческим приключениям, семейной драме и зрелищным спецэффектам. В ней Одиссей показан прежде всего как муж, отец и царь, много лет пытающийся вернуться домой. Пенелопа получает больше экранного времени, отношения внутри семьи становятся одним из главных эмоциональных центров, а мифологические эпизоды выстраиваются как последовательность ярких и понятных приключений.
Кончаловский тоже сокращает поэму, объединяет отдельные эпизоды, меняет акценты и переводит древний эпос на язык массового телевидения конца XX века. Однако эту версию редко обвиняют в том, что она исказила Гомера. Для многих зрителей она сама стала первым знакомством с «Одиссеей», поэтому её трактовка со временем начала казаться почти канонической. Версия, увиденная в детстве или юности, нередко воспринимается как правильная, а следующая экранизация — уже как отступление от оригинала.
Идея о том, что античный сюжет следует показывать только так, как его представляли художники XIX века или телевизионные режиссёры 1990-х, исторически довольно странна. «Одиссею» пересказывали, сокращали, дополняли и переосмысливали почти три тысячи лет. Кончаловский говорил с аудиторией своего времени, Нолан говорит со своей. Современная версия не обязана притворяться, будто создана для слушателей VIII века до нашей эры. Каждая новая экранизация неизбежно показывает не только гомеровский эпос, но и эпоху, в которую она была снята.