Обряд⁠⁠

Часть первая Обряд

Часть вторая

О самом обряде и его последствиях Людмила рассказала через три года, когда уже переехала в село другого района. Никто не знал, что погнало женщину с тремя детьми прочь от многочисленной родовы со стороны погибшего мужа. Никто не смог сказать ей слова против. Никто и не удерживал. Словно Люда в одночасье стала изгоем среди родственников.

Всё произошло на кладбище, когда родня собралась отмечать «годины» Сергея. Больше двадцати человек увидели такую картину: вдова споткнулась около захоронения без оградки и в сердцах кому-то бросила гневное: «Отвяжись! Пить да блудить нужно было меньше! Сам виноват!» У могилы мужа, которая была на взгорке, самом сухом и «почётном» месте, где хоронили не всех подряд, женщина зашлась в причитаниях, их подхватила её свекровь. Грузная старуха упала на могильный холмик и завыла, разрывая пробившуюся травку. Людмила побледнела, затряслась и схватила её за руку, потом крикнула деверям:

— Да помогите же поднять!

На что услышала:

— Пусть мать горе выплачет. Целый год сама не своя.

Люда в неподдельном отчаянии выкрикнула:

— Нельзя человеку родной крови на могиле лежать! Где стульчик для мамы, который я велела принести?

Конечно, про стул позабыли. А могилу собирались оборудовать местом для помин, только когда памятник поставят. Сыновья подняли мать, и она обрушила весь свой гнев на Людмилу: такая-сякая невестка опустилась после смерти Серёженьки, разленилась, скотину распродала по дешёвке, весной огород не засеяла, деткам всякой дурью голову забила. Знай себе молилась и книжки читала. Водку на кладбище нести запретила, чтобы помянуть по-человечески. Чокнулась баба, глаза бы её не видели.

Надо сказать, что свекровь слыла вздорной и гневливой, невесток третировала нещадно, но к Милке у неё было особое отношение: женщина была круглой сиротой, то есть беззащитной, к тому же покладистой, внимательной и благодарной. Доставалось ей чисто для порядка и чтобы своё место знала. А тут свекровушка разошлась…

Старший деверь сказал:

— Хорош, мать, скандалить на погосте.

Но родня украдкой бросала на Люду укоризненные взгляды, отводила глаза. А кое-кто даже достал из-за пазухи бутылку и капнул водки на землю, на что вдова наложила запрет. «Годины» получились пресными, дурацкими, против традиций, как свадьба без криков «Горько!» Не то что пресловутые «девять дней» и «сороковины», когда родова на кладбище хорошо покушала, выпила и двинулась для «продолжения банкета» в дом Милки. В этот раз чокнутая даже не пригласила. Тьфу, как некрасиво поступила! Бог её за это накажет! Но Всевышний, видать, замешкался с наказанием. Или махнул рукой на Людкину нечестивость. Народ же оказался более принципиальным, поэтому активно стал шушукаться о странностях вдовы и припомнил ей всё: и выходку на месте гибели мужа, и слова на кладбище, обращённые невесть к кому; и полный игнор традиций. Неизвестно, из чьих уст впервые вырвалось слово «ведьма!» Оно сразу же прилипло к вдове, но, в противовес общей неприязни, послужило охранным щитом. Открыто обижать осиротевшую Людкину семью остерегались. На время внимание сельчан отвлёк трагический случай в селе. Но ведьма и в этих событиях умудрилась отметиться!

Деревня была сравнительно молодой, заселяли её и русские и буряты. Все знают, как крепка дружба бурятских семейств, нерушимы правила взаимовыручки. А уж если они подкрепляются брачными узами молодых отпрысков, то, считай, становятся единым родом. Два года назад прошумела весёлая и длительная, на две недели, свадьба Лены и Алексея, которые выучились в одном институте и собирались жить в городе. Девушка выходила замуж уже беременной, чему родня была несказанно рада. Свекровь, заполучив очередную дочь, заявила: Лена в город не поедет, пока не родит и дитя немного не подрастёт. Мать молодой была не согласна, но ничего не поделаешь: теперь её ребёнок перешёл в семью мужа и был обязан подчиниться её правилам. Лена очень устала за время нескончаемого торжества: те, кто не успел или не смог приехать на регистрацию, могли поздравить молодых позже. Их заваливали подарками, родня по новой садилась за стол, веселье продолжалось. Но обычное соревнование — чей подарок богаче — превратилось в противостояние матери и свекрови: деньги на квартиру в областном городе против средств на дом в селе. Выяснилось, что мать Алексея заранее подготовила документы на земельный участок и наняла строительную бригаду. Она вовсе не собиралась отпускать сына-последыша в город, даже и не думала, какую работу найдёт в деревне выпускник архитектурного факультета политеха. Лена же… а что Лена? Она должна нарожать ребятишек. Свекровь пылинки сдувала с невестки, в оба уха зудела о том, что родня со стороны мужа обеспечила молодых предметами домашнего обихода на всю жизнь, что она костьми ляжет, но сделает новую семью счастливой. И вот Лена выходила к гостям бледной, с синяками под глазами, с тоской глядела на груду разнообразных одеял и многочисленные коробки, отворачивалась от загона с овцами и крупным рогатым скотом, которому теперь была хозяйкой. Вскоре после свадьбы Лене вызвали скорую и увезли в область. Свекровь с матерью молодой затеяли свару по вечным вопросам — кто виноват и что делать. И превратили жизнь семей в противостояние сельских Монтекки и Капулетти, предметом вражды которых была судьба девушки: прекратить ли беременность из-за угрозы жизни или рожать. Победила свекровь, и через семь месяцев она получила слабенькую внучку и тень прежней невестки. Деньги на недвижимость почти ушли на самое лучшее для лечение молодой матери и новорожденной. И малышка пошла на поправку, стала догонять сверстников, прежние диагнозы врачей отвалились, как шелуха. А вот Лена… Она не успела отпраздновать первую годовщину дочки. Похороны завершились дракой и женщин, и мужчин. Свекровь орала, что виновата дурная наследственность, мать заходилась от криков, что её ребёнка сгубила семья мужа. Алексей давно нашёл работу в городе и в войне участия не принял. Ему было всё равно, с кем останется ребёнок. По традиции, дитя должно жить в его семье. Но кто сможет лучше присмотреть за кровиночкой, чем бабушка со стороны матери? И снова победила свекровь. Эта малышка значила для неё больше, чем всё остальное на свете. Но что тут поделаешь, если у каждого своя судьба? Однажды девчушка не проснулась утром… Горе ещё больше рассорило родственников: свекровь кликушествовала, что дитя забрала Ленка, мать обвиняла другую бабку в недосмотре.

Всё село сочувствовало родне умерших. И однажды к бывшей свекрови заявилась Людмила, поплакала вместе с властной старухой, а потом шепнула: никто не виноват, Леночка в двенадцать лет сильно ушиблась, упав боком на камень. Беременность вызвала изменения в печени умершей, и они передались её дочке. Лена просит всех смириться с этим, потому что ей с малышкой очень тяжело видеть вражду самых дорогих людей. Свекровь услышала лишь то, что хотела услышать: виновата Ленка. И разнесла сплетни о разговоре с Милкой по селу.

Неожиданно всё обернулось против Людмилы: кто-то поджёг её дровяник. И женщина приняла мудрое решение покинуть село. Так случилось, что, как только она оставила за плечами место, где прожила шестнадцать лет, где была могила её мужа, где по-прежнему поголовное пьянство туманило мозги людей и буйствовали суеверия, замешанные на традициях, жизнь наладилась. Но Людмила боялась, что обряд, совершённый по дури, всё равно достанет её. Она рассказывала:

— Сам заговор на вызов мёртвого я выучила наизусть. Но не смогла произнести без ошибок. Почему-то забыла дома одну чашку из четырёх. А в них я должна была налить заговорённую воду для духов. Решила капнуть своей крови, потому что знала: в другой раз на такое не решусь. А с кровью вроде бы надёжнее… Палец себе разгрызла. И вы знаете, девки, боли совсем не чувствовала… Как будто не себя зубами рву, а резиновую куклу. Короче, всё перепутала, как пьяная была. Легла на землю и сомлела… Открыла глаза — никого… Только шаги издалека… Потом подошёл Виктор, сел на корточки, опустив голову… А я уже позабыла, о чём спросить хотела. У меня как хлынули слёзы!.. Накинулась на него с обвинениями. Но вот что странно: я ему про любовницу, а у меня в голове кино о нашей первой встрече… Я ему про детишек, а он вспоминается стоящим возле роддома… То есть всё хорошее вспомнила из нашей жизни. И тут он меня спросил: «Можно, я с собой всё это унесу?» Я ответила: «Неси, только мне-то что останется?» А он со смешком сказал: «Сама поймёшь, с чем останешься». И голову поднял. Гляжу, и сердце замирает: это не Виктор! Тут меня девери растолкали… Свечки-то я забрала, а чашки побились… или их кто-то из его братьев распинал. С той минуты тот, кого увидела, в моей голове был. В зеркале за спиной тень являлась. Такое странное ощущение: перед глазами на миг черным-черно, потом вдруг вспышка — и я знаю то, чего не знать не могла. Короче, этого тёмного я даже молитвами изгнать не могла. Вся жизнь изменилась… Теперь, на новом месте, такого не случается. Но я не знаю, отпустил ли меня тёмный… Он поживился самым лучшим, что у меня было, моим богатством — прошлыми счастливыми годами. А вдруг ему не хватило?.. За Таньку боюсь. Влюбилась она в хорошего парня, уже беременная, свадьба скоро. За Витюшку, моего Виктора Викторовича, тоска сердце рвёт. Так-то он у меня послушный, старательный, в школе хвалят. Но иногда цепенеет и будто к чему-то прислушивается. Самое странное, что у него цвет глаз изменился: были голубенькими, в покойного отца, а стали серыми. В пасмурный день вообще кажутся чёрными. Да и на меня посмотрите, ничего не замечаете?

Мы с «девками», разменявшими пятый десяток, глянули на неё оценивающе. Перед нами сидела помолодевшая, красивая Людка. Дай Бог всем так в её годы и при такой судьбе выглядеть. Ну, может, растолстела, вот морщины и разгладились. Да и не виделись мы долго. И тут Ольга сказала:

— Дорогуша, ты контактные линзы носишь?

— На зрение не жалуюсь, — тихо промолвила Людка. — Ладно, хорош болтать. Пойду вам в дорогу деревенских гостинцев соберу. Путь-то долгий. А вы по новой на стол накрывайте, мужиков кормить будем. Они уже вроде подправили забор. Мужик добрый…

— …когда он сытый! — подхватили мы один из афоризмов из речи Людкиной свекрови.

Наша приятельница прищурила в улыбке светло-карие глаза. Вот не помню, были ли они раньше такими… выцветшими.