Оборона Севастополя⁠⁠

«Наш
майор говорит, что по всем правилам
военной науки им (русским. — Ю. Д.)
давно пора капитулировать. На каждую их
пушку — у нас пять пушек, на каждого
солдата — десять. А ты бы видел их
ружья! Наверное, у наших дедов,
штурмовавших Бастилию, и то было
лучшее оружие. У них нет снарядов.
Каждое утро их женщины и дети выходят
на открытое поле между укреплениями и
собирают в мешки ядра. Мы начинаем
стрелять. Да! Мы стреляем в женщин и
детей. Не удивляйся. Но ведь ядра,
которые они собирают, предназначаются
для нас! А они не уходят. Женщины
плюют в нашу сторону, а мальчишки
показывают языки. Им нечего есть. Мы
видим, как они маленькие кусочки хлеба
делят на пятерых. И откуда только они
берут силы сражаться? На каждую нашу
атаку они отвечают контратакой и
вынуждают нас отступать за укрепления.
Не смейся, Морис, над нашими
солдатами. Мы не из трусливых, но когда
у русского в руке штык —дереву и тому я
советовал бы уйти с дороги. Я, милый
Морис, иногда перестаю верить майору.
Мне начинает казаться, что война никогда
не кончится. Вчера перед вечером мы
четвертый раз за день ходили в атаку и
четвертый раз отступали. Русские
матросы (я ведь писал тебе, что они
сошли с кораблей и теперь защищают
бастионы) погнались за нами. Впереди
бежал коренастый малый с черными
усиками и серьгой в одном ухе. Он сшиб
двух наших — одного штыком, другого
прикладом — и уже нацелился на
третьего, когда хорошенькая порция
шрапнели угодила ему прямо в лицо. Рука
у матроса так и отлетела, кровь брызнула
фонтаном. Сгоряча он пробежал еще
несколько шагов и свалился на землю у
самого нашего вала. Мы перетащили его
к себе, перевязали кое-как раны и
положили в землянке. Он еще дышал:
«Если до утра не умрет, отправим его в
лазарет, — сказал капрал. — А сейчас
поздно. Чего с ним возиться?» Ночью я
внезапно проснулся, будто кто-то толкнул
меня в бок. В землянке было совсем
темно , хоть глаз выколи. Я долго лежал,
не ворочаясь, и никак не мог уснуть.
Вдруг в углу послышался шорох. Я зажег
спичку. И что бы ты думал? Раненый
русский матрос подполз к бочонку с
порохом. В единственной своей руке он
держал трут и огниво. Белый как полотно,
со стиснутыми зубами, он напрягал
остаток своих сил, пытаясь одной рукой
высечь искру. Еще немного, и все мы,
вместе с ним, со всей землянкой взлетели
бы на воздух. Я спрыгнул на пол, вырвал
у него из руки огниво и закричал не своим
голосом. Почему я закричал? Опасность
уж миновала. Поверь, Морис, впервые за
время войны мне стало страшно. Если
раненый, истекающий кровью матрос,
которому оторвало руку, не сдается, а
пытается взорвать на воздух себя и
противника — тогда надо прекращать
войну. С такими людьми воевать
безнадежно». Источник: «Нахимов» Ю.
Давыдов, Молодая гвардия, 1970 г.