Никодимовка (окончание)⁠⁠

— Что-то я тебя, Трофим, не пойму. Ругал ты своих хозяев, ругал за всякие новшества, да непонятности, а теперь вдруг взялся хвалить? Кто переменился? Они али ты? — леший, хитро щурясь, отправил в рот очередную ягодку земляники.

— Сам не знаю, Никодимушка, — развел руками домовой. — Похоже, хозяева в ум входить стали. Грибы вот собирать начали. Марья Станиславна подберезовиков нажарила. Лук, да укроп посадили у дома. Яблони в саду стали вскапывать. Глядишь, к зиме и печь топить научатся, а через год-другой кур заведут, — Трофим мечтательно вздохнул. — А может, козу или даже корову. Вот тогда заживу! А главное, ремонт они закончили. И как-то я даже привыкать стал к новым окнам, да к трубам, кранам, финтиляторам.

— К финтиляторам? Это что за звери?

— Да обычные, лехтрические. Такие круглые, всё крутя̀т-финтилят и гонят воздух куда надо. Большой финтилятор в жару гонит воздух по дому, заместо ветра. Другой сидит в трубе и лишний дым гонит с кухни на улицу. Третий в другой трубе, и гонит лишнюю вонь из клозета… Клозет-то у моих теперь прямо в доме. Летом это не пойму зачем. А зимой, в мороз, чтоб на улицу не бегать, это конечно, здорово придумано.

— Здорово придумано гадить прямо в истьбе? — леший поморщился и положил только что взятую земляничку обратно на блюдо. — Притерпеться, конечно, ко всякому можно. Но… глаза-то хоть не щиплет? У деревенских клозет всегда был во дворе. А в энтих ваших городах от тесноты да грязи совсем умом все двинулись.

— Просто ты не понимаешь про кал-нали-зацию, — домовой поднял палец к небу.

— Не понимаю. Что это за новая Зация? Сколько старых знал, так ни одной хорошей не было. То у них калек-тиви-зация, то прихвати-зация. Как ни поверни — одно воровство, да разор добрым людям, — Никодим неодобрительно покачал головой и разом высыпал в рот всю остававшуюся на тарелке землянику.

— А эта, поди ж ты, хорошая, полезная кал-нали-зация! В клозете стоит белый ночной горшок, но только с трубами. Туда и гадят. А потом жмут на кнопочку — и водой всё смывает в трубу! По трубе на двор, в подземную бочку, а с той в другую трубу, там в другую бочку. Как-то оно хитро переливается, да булькает, и вода идет в канаву чистая… почти. А в дому вони нет ни капельки.

— Ни капельки? Так они ради этой новой Зации весь свой двор ископали? А я уж боялся, не ищут ли каких ископаемых.

— Две трубы они зарыли. Одна — калнализация. По другой провели воду в дом прямо из колодца.

— Я всё спросить хотела, — вмешалась Праскева, высыпая из берестяного лукошка в опустевшую тарелку свежей земляники, — отчего твоя хозяйка воду из колодца не носит? Как обходится?

— А вот так, — ответил Трофим, похлебывая чай с земляничным ароматом. — Вода к ней сама теперь из колодца идет, по трубе. Кран покрутишь — вода бежит. Закрутишь — перестала. Сперва-то мне это всё непривычно было, хлопотно. А теперь ничего, притерпелся. Сидишь эдак под печкой, дремлешь, а сам в пол-уха слушаешь. Чу! Зашумело тихонечко. Это в настенной белой бочке Тэн воду греет. То вдруг: ву-ву-ву — это холодильник скулит тихонечко, да посвистывает. А если кто сходит в клозет, потом нажмет кнопочку, тут вода зашумит, как в ручье, побежит по трубам калнализации. А колодезный насос как почует, что в трубах свежей воды маловато становится, сам собой включается, гудит, тянет новую воду с колодца. За всем этим хозяйством теперь пригляд нужен. Дело новое, хлопотное. Чтоб из труб нигде не капало, чтобы проводочки лехтричеством не искрили. Раньше мне эта вся машинерия спать мешала. Всё-то звуки новые, странные. А теперь привык. Чуть звук не тот — бегу смотреть — где беда приключилась? Не пора ли хозяина будить? Папенька сказывал, что долго к часам привыкнуть не мог. Привез тогда Сила Иванович с города часы. Уж они и стучат, и тикают, и кукушкой кукуют. Всё стало в доме не так, не по старому. Долго папенька к часам привыкал. А я часы эти помню с детства. Для меня — что за дом без часов?.. Да жив ли теперь мой папенька? На всю-то семью из восьми человек разрешили Корнеевым комиссары взять вещей лишь один сундучок с одёжей. С синей крышкой сундучок, с алым цветком на боку. В сундучке том, видно, спрятались от лихих людей маменька с папенькой. Эх, кабы я за ними успел, когда ночью комиссары да комбедовцы в дом ворвались… Но я под печкой замешкался. Испугался. Затаился. Хотел переждать. Думал, как уйдут чужие люди, так маменька с папенькой воротятся. А их, видать, Корнеевы с собой в сундучке унесли. Что коли замерзли они, сгинули совсем по дороге? А может, выжили, новый дом завели? И в Сибири, говорят, живут не хуже нашего. Столько лет прошло. Хоть бы подали весточку! Я ведь потому не уехал в город, как другие. Всё ждал — вдруг вернутся?

— Вернутся… Вера Николавна твоя тоже всё ждала, что вернется её Вадим. И ты до самой смерти ждать собираешься? — пробурчал леший. — Привыкай к тому, что есть. Сколько можно себя корить да убиваться?

— Кабы не болело, я бы, небось, привык… А если болит? Вот тебе люди лэпу когда через лес провели? Поди пол-века уже прошло! А ты до сих пор убиваешься. Что ж не привык?

— Не привык, — леший нахмурился, и его белая, с прозеленью борода стала от возмущения и обиды медленно распушаться. — Как привыкнешь к такому, коли они все звериные тропы, все дорожки мои скорые, да все деревья в лесу, и даже кустики как ножом срезали. Поперек всего леса, на тридцать шагов в ширину! Такую плешь мне проели своими пилами да искаваторами! Наставили своих железных столбов с проводами. До сих пор ведь лес вырубают под лэпой проклятой. Никак не дают зарастить безобразие.

— Искаватор, выходит, посильнее танка? — сочувственно спросила лесовичка, обнимая батюшку и приглаживая ему бороду.

— Посильнее, — кивнул Никодим. — Понизу ползет губа железная, всё с землёй ровняет. А сверху рука загребущая. Всё вокруг ископает, изроет… Да что искаватор? Железяка, не умней ихнего Джипы. Куды рулят, туды и ползёт искаватор на своих гнусеницах. Одолеть его дело не хитрое. А вот супротив человеческой жадности да начальственных планов никаким колдовством не управиться. Одного путника я бы заблудил. И целую экспедицию заблудить могу, коли выйдет приборы обмануть, как тем злодеям на танках. Но тут ведь день за днем, посменно, одна бригада, другая, со своими машинами. Один за другим проверяет, пишет в книжечку, да приборами меряет. Всех не заблудишь, как ни старайся. Коли так за тебя людишки возьмутся — тут уж главное — не попасть под железну губу искаватору, а то пропадешь, как Степан Жирославович.

— А как он пропал? — насторожился Трофим. — Ты мне прежде про него не рассказывал.

— Не сказывал, — кивнул Леший. — Случая не было… Ну вот слушай. Жил Степан Жирославович хорошо. То в лесу, то в поле озоровал не зная беды. Крестьяне его уважали. Подарки дарили. Кланялись. Просили об урожае, да за скотом приглядеть. Да тут понаехали с города всякие, искать ископаемых. Всё ископали и уголь нашли. Стали дорогу ладить, да землю ровнять, чтобы всяких заводов настроить и уголь весь из земли забрать. Как пошел главный, самый сильный их искаватор своей железной губой землю ровнять — тут Степан Жирославович обернулся валуном преогромным, да и вылез у искаватора на пути. Словно бы из-под земли проступил, как бывает в полях. Налетел искаватор на валун с размаху, что-то в нем хрупнуло, треснуло... Три дни чинили его кузнецы, да анженеры с города. Не смогли починить. Любой крестьянин, случись с ним така беда, отступится. Эти не отступились. Ещё больше пригнали людей да искаваторов. Все угодья Степану испоганили. Были леса да поля, а стала ямища огромная, да сбоку горы шлака навалены. Ушел Степан за Урал, к племянникам. Были там у них бесхозные леса, которых даже с конпасом не найти. Только обустроился — и там нашли ископаемых. Нет угля — копай железо! Всё изрыли, заводов настроили… Плюнул он, да ушел на Югру, к куму своему чухонскому. С одной стороны тайга, с другой тундра мёрзлая. Думал, из городских ни один туда не сунется. Только стал обживаться — городские там нефть нашли под землёй. Вышки строят, трубы тянут. Огонь столбом. Страсть! Попадешь вот так-то один раз под ковш искаватора, кончится лешацкая удача, и придётся потом всю жизнь бегать от железяк. Нет уж. Мы теперь учёные. Наше дело тихое. Дураки спешат, а мы не торопимся. Постоит эта лэпа проклятая, поржавеет, да сама и обвалится.

— Вот ты на лэпу ругаешься. А ведь лехтричество по ней не только в райцентр, но и к нам, в Никодимовку идет. Как не было той лэпы, так и у нас бы лехтричества не было. А когда ты, на той неделе, сосну на провода уронил, лехтричество и у моих хозяев пропало. Полдня они без лехтричества промаялись. Потом взялись печь топить, чтоб еды наготовить. В саже измазались, дом насквозь продымили. Тут лехтричество им починили. Знамо дело — они тут же в канпутер — у интернета спрашивать, как же печку правильно топить? Ничего ведь не знают. Совсем тёмные. Про всё в интернете ищут совета. А с той стороны-то кто им советует? Небось, такой же дурак за канпутером… А ещё вот чего удумали. Сделали хватаграфии дома, да леса вокруг и стали в интернете всем хвалится, рассказывать, как они здорово своё житьё-бытьё обустроили.

— Всем хвалится? — удивился леший: — Помнится, когда первые люди в мой лес от царя сбежали, да построили тут деревню Никодимовку, не похвалялись они ни житьём своим, ни домами. Жили себе тихонечко двадцать лет, али тридцать, пока начальство их само не нашло, да под казенное тягло опять не поставило.

— Нынче всё не так. Хозяин говорит: "Как детки вырастут надо им будет в школу ходить. И вообще соседи нужны. Для помощи, для компании." Вот и решил он соседей завести. Порасскажет красиво про свое житьё в интернете, думает, сразу соседи к нему понаедут. Настроят в Никодимовке жилья, школу свою заведут, сельпо…

— Суседи понаедут? А хорошо бы! — глаза Никодима затянулись мечтательной сиреневой дымкой. — Когда суседей было много в деревне, помню, девки толпой ходили в лес, по грибы, по ягоды. Песни пели. Аукали. Красота… А уж схватишь какую-нибудь за ногу — вот визгу-то будет, а потом охи, ахи и расспросов на несколько дней! — леший улыбнулся. — А ещё люди порой у меня помощи просили. Приходили в лес, на перекресток тропинок. Кто яичком варёным, кто краюхой хлебной поклонится, а кто и вина оставит чарочку… Даже от Михал Иваныча ведь ничего окромя бутербродов надкусанных не дождешься. Природу-то он страсть как любит, только обычаев не знает совсем. А где будут суседи, там и старые обычаи вспомнятся.

— Вера Николаевна тоже, вон, мечтала, что научит деток, останутся они в колгоспе работать, сделают Никодимовку большой, да богатой. А все разъехались, — вздохнул домовой: — Может, и мои хозяева поживут-поживут да уедут.

— Уедут… — эхом повторил леший. — Может и так. Всяко в жизни бывает. Сколь ты помнишь — всё твоя деревня хирела. А я ещё помню, как она росла, расцветала. Деревня ведь дело живое, природное. Не боись. У людей, как везде, жисть идёт волнами. Где-то убыль пошла. Вдруг, глядь — а там прибыло пуще прежнего.

***

Осень пугала холодным, слякотным дыханием, гнала по небу низкие, кудлатые тучи, срывала с деревьев пожухлые листья. Раньше в такие деньки Трофиму оставалось только тосковать, глядя на хмарь через пыльное стекло. Теперь не затоскуешь.

— Родя! Родя! — вопил Аникей, шлёпая резиновыми сапожками по лужам следом за старшим братом.

— Шрёдя! Шрёдя! Стой, кому говорят! — вопил Родион, изо всех сил пытаясь догнать чёрного, с проседью, кота, удирающего от братьев зигзагами, по всей деревне.

Догонялки были делом увлекательным. Особенно с учетом того, что кот стянул сыр с бутерброда у Родьки и тащил его сейчас в зубах, поддразнивая возмущенного мальчишку распушённым, как пиратский флаг, мохнатым хвостом.

У Марии Станиславны был очередной дедлайн, а Олег Иванович взялся помогать новым соседям, так что мальчишки заскучали и уткнулись в свои смартфоны. Пришлось Трофиму выманивать их на улицу. Дело привычное, тем более, что на улице было теперь интересно.

На месте одного из прежних, полусгнивших домов стоял свежий сруб под крышей. По соседству поднимался бетонный фундамент с ещё не снятой опалубкой. В немного подлатанном доме Никитишны поселился приятель хозяина, тоже компьютерщик, переехавший в Никодмовку месяц назад. На соседнем участке Олег и его новые соседи споро ставили и крепили между собой стропила каркасного дома. Ворон, сидящий на ближайшей березе, с интересом наблюдал за их суетой и иногда, передразнивая строителей, издавал звук работающего шуруповерта.

А чуть поодаль стоял уже полностью готовый каркасный дом. В него сегодня въезжали новые хозяева. Вот остановилась перед домом слегка помятая легковушка с прицепом. Из неё выбрались мужчина с женщиной — худые, совсем молоденькие. Трофиму почему-то сразу вспомнились Вера с Вадимом. Мужчина развязал веревку, откинул вбок брезент. Хозяева принялись вытаскивать из прицепа и ставить на траву перед домом свои вещи. Диван. Стол. Компьютер. Перевязанные верёвками книги. Какие-то узлы с одеждой, завернутые то ли в скатерти, то ли в занавески. Всё это Трофим наблюдал краем глаза, пробегая мимо с куском сыра в зубах. Вдруг он встал, как вкопанный. Недогрызенный сыр выпал изо рта на дорогу. Внутри всё замерло. Молодые хозяева вынимали из прицепа небольшой, но довольно тяжелый сундучок. С таким знакомым алым цветком на боку. С синей, сильно облупившейся крышкой.