МОСКВА — ПЕТУШКИ 2.0 «Трактат о Лёгкости, заваренный на кипятке». Глава 2⁠⁠

Рецепт чая: «Сучий Потрох». В стакан с кипятком, который уже начал задумчиво остывать, бросить корень валерианы — да побольше, чтоб до самых пяток проняло. Добавить три гвоздя, обычных, строительных, ибо душа наша — не барская теплица, а прорабская бытовка. Щепотку соли «Экстра» — в знак того, что вся наша жизнь есть подсаливание ран. И обязательно махорочный окурок, лучше всего из тамбура, пропитанный сквозняками и разговорами о судьбах родины. Всё это месиво довести до бурления и пить, зажав нос, но широко открыв глаза. Принимать строго по рецепту: в тот самый момент, когда на вас накатывает нестерпимое желание ударить первого встречного за его единоличное мнение о вашей многотрудной работе. Помогает от иллюзий быстрее, чем раствор хлорки от тараканов.

Глава 2. Серп и Молот — Плач по неадекватному вознаграждению

Только отхлебнул я этой адской смеси (и немедленно выпил!), как электричка, застонав, точно ее заставили сдавать квартальный отчёт, остановилась на станции «Серп и Молот». И в вагон вошел ОН. Я сразу понял — Официант. Не по фраку, нет, он был в драной китайской пуховке, но в осанке его, в том, как он нес перед собой воображаемый поднос, читалась трагедия. Трагедия человека, который профессионально передвигает тарелки и ждет за это Нобелевскую премию мира.

Он плюхнулся напротив, и глаза его, полные вселенской скорби, уставились на мой термос. Я знал эту породу. Еще с кооперативных времен, когда держал точку на Рижском рынке. Он из тех, кто подает вам щи, а потом стоит над душой и ждет, что вы упадете в экстазе и отслюнявите на чай шуршунчиков. И горе вам, если вы просто скажете: «Спасибо». Вы для него станете личным врагом, Гитлером и Сальери в одном флаконе.

— Ты посмотри на меня, — начал он без предисловий, и голос его дрожал, как холодец на складе, — я три года учился носить этот поднос! У меня позвоночник треснул в поясничном отделе! Я тарелку с супом могу пронести через минное поле и не пролить ни капли! А они мне говорят: «Слышь, а соль подай». Какая соль?! Где уважение к моим усилиям?

Я сделал еще глоток. «Сучий потрох» обжигал внутренности, но придавал мыслям необходимую циничную трезвость.

— Эх, милый ты человек, — говорю я ему, а сам чувствую, как махорка из рецепта начинает свой дивный метафизический распад в моем мозжечке. — Ты классический случай. У тебя же счётчик внутри. Невидимый такой, с красными циферками. Ты же каждую свою бессонную ночь, каждый свой грамм пота и каждую секунду обиды сложил в копилочку и теперь требуешь с каждого встречного оплаты по этому счёту. Это и есть — неадекватное вознаграждение!

Он моргнул. Я продолжал, потому что проповедь требовала выхода, как пар из свистка:

— Ты думаешь, мир — это собеседование? Думаешь, если ты пришел и рассказал, как тебе было тяжело, тебе должны выдать медаль «За взятие супа» и пожизненную ренту? Нет, голуба моя. Мир смотрит на суп. Суп либо вкусный, либо нет. Всё. Твои усилия никого не колышат. Они остались в тебе, как непереваренный ужин. Нельзя требовать с клиента плату за твои личные проблемы с пищеварением. Это, знаешь ли, моветон.

Я отхлебнул еще. Официант, казалось, сейчас заплачет тем самым супом, который он так героически носил.

— Но я же страдал! — взвыл он. — Я же вложил! Душу!

— Вложил, — согласился я, — это видно. Но продукт-то, друг ситный, от этого не изменился. Ты приносишь результат своих страданий и просишь за него не цену, а компенсацию. За то, что жена пилила. За то, что денег не было. За то, что почек-то всего две, а ты одну уже, считай, на этот поднос истратил. Ты приходишь в ресторан жизни и вместо меню предлагаешь свою автобиографию. «Слезы на первое, нервный срыв на второе, и компот из несбывшихся надежд». Зачем мне это есть, голубчик? Я простого человеческого борща хочу. Сделанного легко. Выдохнутого, как стих Есенина, а не вымученного, как годовой бюджет.

Поезд качнуло. Официант схватился за свой фантомный поднос, и тут я увидел, что он улыбается. Это была улыбка человека, который понял, что страдания его обесценились, а вместе с ними — и вся его личность.

— Так что же мне теперь, — прошептал он, — обратно? Без признания?

— А ты это, — я налил ему остатки «Сучьего потроха» в крышку от термоса, — выпей. И подумай. Может, ты не официант вовсе? Может, суп носить — это не твоя планида? Может, тебе дано другое? Что-то, что ты делаешь играючи? Легко. Как дышишь. И тогда тебе не придется требовать с людей плату за свои усилия. Потому что их, этих титанических усилий, просто не будет. Будет лёгкость. Выдох, а не выстраданный стон.

Он взял крышку дрожащими руками. Выпил. Закашлялся. Соль «Экстра» и махорка сделали свое черное дело — иллюзии посыпались с него, как штукатурка.

— Я… я в детстве марки любил, — сказал он вдруг тихо. — Филателия. Мне это легко давалось. Я каталоги знал наизусть. Играючи.

— Во-от! — закричал я на весь вагон, распугивая алкашей и бабулей с авоськами. — Уже теплее! Ищи свой океан! Только не тот, красный, где всё кровью умыто, а белый, где покой!

Он встал. Распрямил плечи, и впервые за всё время его пуховка показалась мне не убогой, а какой-то одухотворенной. Он вышел на Серпе и Молоте, унося с собой мой граненый стакан. Да и пёс с ним. Такая тара для такого разговора — самое то. Я же достал термос, плеснул чистого кипятку, заварил свежей мяты. Впереди была станция «Реутово», и я знал, что там меня уже ждут. С расписанием, с графиками и с целым ворохом чужих судеб, которые я должен разложить по квадратам, как пасьянс «Могила Наполеона».

Я глотнул мяты (и немедленно выпил!). В горле прояснилось, но в душе клокотал «Сучий потрох» — лучшее средство от неадекватных счетов.