Миф о Том, Как Инари Полюбил Лису
В те времена, когда боги ещё ходили по земле, а люди могли различить голос камня и шёпот ветра, случилось небывалое: Инари — великий бог риса, процветания и лисиц, покровитель всех кицунэ, чьи храмы стоят на каждом перекрёстке и чьё имя произносят с трепетом, — влюбился.
Влюбился не в богиню, не в смертную женщину, не в принцессу из старых свитков. Влюбился в белую лисицу, которая шла по дорогам с сэмисэном на спине и старым зонтиком рядом. Влюбился в Юки.
Это случилось в день осеннего равноденствия, когда небо и земля замирают на мгновение, чтобы услышать друг друга. Инари спустился в мир людей — не в обличье старца с колосьями риса, не в облике прекрасного юноши, которого рисовали на свитках, — а в своём истинном облике: огромная белая лиса с девятью хвостами, каждый из которых светился золотом и серебром, как лунная дорожка на воде.
Он искал свою заблудшую паству — стаю кицунэ, которая перестала приносить жертвы в его храмы. Слухи доходили до небес: лисицы больше не служат богам, они бродят по земле, помогают людям и духам, играют на сэмисэнах и носят на спинах зонтики. Непорядок. Инари решил сам спуститься и наставить строптивиц на путь истинный.
Он нашёл их на лесной тропе у подножия горы Инари — той самой, где стоит его главный храм. Нашёл и замер.
Юки шла впереди. Её белая шерсть светилась в лунном свете мягче, чем снег на вершине Фудзи. Серебристый кончик хвоста рисовал в воздухе узоры, которые Инари не мог отвести глаз. Она несла на спине старый сэмисэн, который тихо наигрывал мелодию — негромкую, но такую, что у бога сжалось сердце. А рядом прыгал потрёпанный зонтик с одним глазом, рассказывая какую-то длинную историю о дожде, которого он ждал шестьдесят лет.
Она смеялась. Звонко, по-лисьи, и в этом смехе было столько жизни, столько тепла, столько света, что Инари забыл, зачем пришёл.
Он вышел на тропу.
Юки остановилась. Подняла голову, посмотрела на огромного белого лиса, перегородившего дорогу, и... поклонилась. Спокойно, достойно, как равная равному.
«Великий Инари, — сказала она. — Мы приветствуем тебя. Ты ищешь нас?»
Инари молчал. Он смотрел в её глаза — янтарные, с золотыми искрами, в которых отражалась луна и, кажется, вся его долгая бесконечная жизнь.
«Я искал, — наконец вымолвил он. Голос его был глубок, как гром в горах. — Говорят, мои кицунэ перестали служить. Бродят по земле, играют музыку, помогают случайным путникам. Это правда?»
«Правда, — ответила Юки. — Мы помогаем тем, кто нуждается. Не за жертвы, не за поклонение — просто потому, что можем. Разве не этому ты учил нас тысячу лет назад? Разве не ради этого мы служим тебе?»
Инари не нашёлся, что ответить.
Он не ушёл в ту ночь. Он шёл за ними, скрываясь в тени деревьев, превращаясь то в лису, то в человека, то в туман над ручьём. Он смотрел на Юки — как она разговаривает с сэмисэном, как она утешает зонтика, когда тот вспоминает свою долину, как она останавливается у каждого ручья, чтобы напиться и послушать его песню.
Он видел, как она успокаивает каппу-бунтаря, играя на струнах Хару колыбельную текущей воды. Как она уговаривает рокурокуби отпустить украденные тени, рассказывая историю о том, что одиночество лечится не тем, что делаешь одинокими других. Как она стоит на носу лодки перед Тоётама-химэ, не боясь, не кланяясь, просто глядя в глаза богине и говоря: «Я понимаю твою боль».
Инари, который видел тысячу войн и тысячу миров, который принимал жертвы от императоров и простых крестьян, который был старше самой Японии, — Инари понял: он никогда не видел ничего более прекрасного.
Он влюбился. Влюбился так, как не влюблялся никогда за свою долгую жизнь. Влюбился в её смех, в её свет, в её упрямство, в её доброту. Влюбился в лисицу, которая не просила у него ничего, даже когда он предлагал.
«Юки, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у костра втроём, а он стоял в тени, как всегда, не решаясь приблизиться. — Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я могу дать тебе всё. Бессмертие. Силу. Трон в небесных чертогах. Ты можешь стать богиней. Почему ты не просишь?»
Юки посмотрела на него. Спокойно, без страха, без трепета.
«Великий Инари, — сказала она. — Ты дал мне жизнь. Ты дал мне свободу. Ты дал мне путь. Разве этого мало? Я не хочу трона. Я хочу идти по дорогам, помогать тем, кто забыл, как просить о помощи. Я хочу играть на Хару, когда он захочет петь. Я хочу слушать истории Амэ-но-Киоку о дожде, который он нашёл. Я хочу быть там, где я нужна. Это всё, что мне нужно».
Инари замолчал. Потом спросил тихо, почти шёпотом:
«А если бы я попросил тебя остаться? Со мной? В моих чертогах, где всегда цветёт рис и никогда не кончается весна?»
Юки улыбнулась.
«Ты не попросишь, — сказала она. — Потому что ты знаешь: я не останусь. И потому что ты — Инари. Ты не тот, кто просит для себя. Ты тот, кто даёт другим».
Она была права. И он не попросил.
Но он не ушёл. Он шёл за ними ещё много дней и ночей, превращаясь то в простого путника, то в старого монаха, то в лису, которая держалась в стороне. Он помогал, когда они попадали в беду. Он играл с Амэ-но-Киоку, когда тот тосковал. Он подпевал Хару, когда тот играл песни, которых никто не слышал.
Он не говорил о своей любви. Только однажды, когда Юки спала у костра, свернувшись клубочком, а Хару и Амэ-но-Киоку делали вид, что тоже спят, Инари подошёл и лег рядом. Огромная белая лиса, бог риса и процветания, лег в снег рядом с маленькой лисицей, накрыл её своим хвостом и прошептал:
«Я люблю тебя. Не за жертвы, не за поклонение. Просто потому, что ты есть. Этого достаточно».
Юки не спала. Она слышала. Но не открыла глаз.
Утром Инари исчез. Не попрощавшись, не оставив знака. Только на том месте, где он лежал, выросли белые хризантемы — не по сезону, не по погоде, — и на каждом цветке блестела роса, похожая на слёзы.
«Он ушёл, — тихо сказал Хару. — Он понял».
«Что он понял?» — спросил Амэ-но-Киоку, раскрываясь и закрываясь.
Юки долго молчала. Потом подошла к цветам, коснулась их кончиком хвоста и улыбнулась.
«Что любовь не требует ответа, — сказала она. — Иногда любить — это просто желать счастья тому, кого любишь. Даже если ты не рядом. Даже если ты не получишь ничего взамен. Просто знать, что она есть. И что она идёт своей дорогой. Свободная. Счастливая. Живая».
Она взяла в зубы один цветок и положила на спину, рядом с Хару.
«Пойдёмте, — сказала она. — Нас ждут. Где-то есть тот, кто нуждается в нас».
И они пошли. А белые хризантемы цвели на их пути ещё много дней — там, где ступала лисица.
В главном храме Инари, что стоит у подножия священной горы, есть маленькое святилище. Не на главной площади, где толпятся паломники, а в глубине, за бамбуковой рощей, куда редко кто заходит. В святилище стоит статуя — белая лисица с серебристым кончиком хвоста. Она смотрит на дорогу, уходящую в горы. А рядом — маленькая табличка с иероглифами, которые, говорят, нацарапал сам бог:
«Любовь не требует ответа. Иногда любить — это просто отпустить. И знать, что тот, кого ты любишь, идёт своей дорогой. И что эта дорога — правильная. Даже если она не ведёт к тебе».
И ещё говорят, что в дни осеннего равноденствия, когда небо и земля замирают на мгновение, чтобы услышать друг друга, из храма выходит огромная белая лиса с девятью хвостами. Она идёт по горам, по лесам, по дорогам, которые когда-то прошла та, кого он полюбил. Не ищет — просто идёт. Вспоминает.
А на рассвете возвращается. И на его шерсти блестят капли росы — или слёзы.
И лисица с сэмисэном и зонтиком всё идут. Впереди — новые дороги, новые души, новые песни. А позади — белые хризантемы, которые никогда не вянут.
И это самое главное чудо.
